Юлиан Семенович Семенов. Майор Вихрь
1944 год. На совещании в полевом штабе Гиммлера принимается решение об уничтожении культурных центров славянства — Кракова, Праги, Варшавы. Советский агент Максим Максимович Исаев своевременно сообщает об этом в Москву. Руководство советской разведки начинает разработку операции по спасению Кракова. В тыл врага заброшена разведгруппа в составе трех человек во главе с майором Вихрем. С самого начала группу преследуют неудачи, а сама операция находится на грани срыва.
Текст электронной публикации соответствует изданию: Семенов Ю. С. Майор Вихрь // Смена (М.). 1966. № 20–24; 1967. № 1–4.

Советским военным разведчикам, действовавшим в годы войны на территории, временно оккупированной гитлеровцами, — посвящается
Часть первая
Председатель имперского народного суда то и дело срывался на крик. Он не мог больше слушать показаний обвиняемого. Он перебивал его, стучал кулаком по столу и чувствовал, как у него от гнева холодеют ноги.
— Вы даже не свинья! — кричал он. — Вы гибрид осла и свиньи! Отвечайте внятно: какими мотивами вы руководствовались, передав им сведения, представляющие значение государственной важности?!
— Я руководствовался только одним мотивом — любовью к родине, — ответил обвиняемый, — только любовью к родине...
— Наглец! Вы не смеете говорить о любви к родине! У вас нет родины!
— Я очень люблю свою родину...
— Какой же любовью вы ее любите?! Вы ее любите, как гомосексуалист! Ну?! Кому вы передали эти данные? Отвечайте!
— Этот вопрос уже не представляет для вас интереса... Те, кому я передал сведения, вне сферы вашей досягаемости...
— Вы не просто гибрид осла и свиньи. Вы еще и дурак! В горах Баварии уже создано сверхмощное оружие отмщения, которое сокрушит врагов рейха!
— Не тешьте себя иллюзиями. Сейчас апрель сорок пятого, а не июнь сорок первого, господин председатель...
— Нет, вы не просто дурак! Вы наивный дурак! Возмездие грядет так же неумолимо, как рассвет и как восход солнца, багрового солнца нашей победы! Только такие разложившиеся типы, как вы, не видят этого! Отвечайте суду всю правду: это — единственное, что может сохранить вашу вонючую, трусливую, продажную жизнь!
— Я не буду отвечать больше ничего.
— Вы отдаете себе отчет, чем это вам грозит?
— Мне уже больше ничего не грозит. Я сплю спокойно. Не спите вы.
— Уведите этого негодяя! Уведите его! Я не желаю видеть это гнусное лицо!
Когда обвиняемого увели, председатель надел четырехугольную шапочку, оправил мантию и сказал:
— Объявляется перерыв для вынесения приговора!
Он всегда объявлял перерыв за десять минут перед обедом — председатель имперского народного суда страдал язвенной болезнью, и врачи предписали ему самым тщательнейшим образом соблюдать не только жесткую диету, но и принимать пищу по минутам.
Эта судебная сцена, происшедшая 2 апреля 1945 года, была одной из развязок истории, начавшейся год назад...

«Совещание в полевом штабе Гиммлера 12 мая 1944 года было прервано в связи с вызовом рейхсфюрера СС к Гитлеру. Однако часть вопросов, включенных в повестку совещания, была уже обсуждена. Вопрос о переводе партийных руководителей Восточной Пруссии на нелегальное положение в связи с возможным наступлением русских войск был оставлен до следующего совещания, которое Гиммлер назначил на 24 мая.
Был обсужден вопрос о судьбе крупнейших центров славянской культуры. Ниже следует запись беседы по этому вопросу.
«Гиммлер. Одной из наших серьезных ошибок — я убежден в этом — было крайне либеральное отношение к славянам. Лучшим решением славянского вопроса было бы калькирование, несколько, правда, исправленное, еврейского вопроса. К сожалению, мои доводы не были приняты во внимание, победила точка зрения Розенберга.
Кальтенбруннер. Я глубоко убежден, что хорошее предложение никогда не поздно провести в жизнь.
Гиммлер. Дорогой Кальтенбруннер, благими намерениями вымощена дорога в ад. Хотя, впрочем, я согласен с вами. Но если бы мы начали активное, энергическое решение славянского вопроса два года тому назад, нам бы сейчас не приходилось готовить себя к уходу в подполье. Давайте трезво смотреть на вещи. Теперь мы обязаны концентрировать наши усилия с тем, чтобы постараться решить в максимально короткий срок то, что не было до сих пор решено.
Кальтенбруннер. Я думаю, наши предложения о полном уничтожении очагов исторического панславизма — Кракова, Праги, Братиславы, Варшавы и других подобных им центров — наложат определенную печать даже на возможное — я беру крайний случай — возрождение этой расы. По своей природе славянин не просто туп, но и сентиментален. Вид пепелищ будет соответствующим образом формировать будущие поколения славян. Крушение очагов исторической культуры есть форма крушения духа нации.
Гиммлер. Это все очень красиво. Однако армия не согласится на немедленное уничтожение всех подготовленных вами по проекту центров. Армия не может воевать в пустыне. Вопрос, если мы думаем его решить согласованно, вероятно, может ставиться таким образом, что уничтожение центров панславизма должно быть непреложно проведено в жизнь либо после нашей окончательной победы, либо на худой конец в последние дни перед отступлением армии из перечисленных вами городов.
Бройтигам. Стоило бы продумать вопрос об эвакуации части наиболее ценных исторических памятников.
Кальтенбруннер. Бройтигам, мне смешно вас слушать. Вы дипломат, а несете чушь. Кому нужны эти самые наиболее ценные памятники?
Гиммлер. Определенный резон в предложении Бройтигама есть. Но к этому пункту мы вернемся на следующей неделе. К сожалению, мне надо покинуть вас, друзья. Итак, Кальтенбруннер, свяжитесь с Кейтелем или Йодлем, по-видимому, лучше с Йодлем, он умный политик, хотя и генерал. Обговорите с ним частности и детали. Выделите несколько наиболее крупных центров. Я согласен с вами: Краков, Прага, Братислава...
Кальтенбруннер. Братислава — чудесный город, в окрестностях прекрасная охота на коз.
Гиммлер. Перестаньте перебивать меня, Кальтенбруннер, что за дикая манера!
Кальтенбруннер. Все-таки Братислава — пока что столица дружественного нам словацкого государства.
Гиммлер. Порой я не знаю, как реагировать на ваши умозаключения: то ли смеяться, то ли бранить вас. Я порву листок соглашения со Словакией в тот час, когда мне это будет выгодно. Не думаете ли вы, что договор со славянами — любой их государственной формой — может быть серьезным?
Кальтенбруннер. Итак, мне нужно получить принципиальное согласие армии на акцию по уничтожению этих центров?
Гиммлер. Да, обязательно, а то они в генштабе поднимут визг. К чему нам лишняя склока? Мы все смертельно устали от склок. До свидания, друзья...
Бройтигам. Всего хорошего, господин рейхсфюрер.
Кальтенбруннер. До свидания, Генрих, вы забыли свое перо.
Гиммлер. Благодарю, я очень к нему привык. Швейцария делает великолепные перья, молодцы. «Монблан» — это во всех смыслах высокая фирма...»
Как мне стало известно, Кальтенбруннер уже договорился с Йодлем о совместной (гестапо, СС, СД и армия) акции по уничтожению крупнейших центров славянской культуры. Все дальнейшие решения по этому вопросу постараюсь передать в Берне. Подробности, явки и пароль обговорите через связь.
Максим Исаев.
Берлин, 19 мая 1944 года».
Это сообщение пришло из Швейцарии в Москву 21 мая 1944 года. В тот же день оно было передано всем командующим фронтов фельдъегерской связью.
А через семь дней в разведотделе штаба фронта были приобщены документы следующего содержания:
Разведгруппа в составе трех человек — руководитель «Вихрь», заместитель по разведработе «Коля» и радист-шифровальщик «Аня», откомандированные Генеральным штабом РККА для выполнения специального задания, прошли подготовительную работу по вопросам, связанным с паспортным режимом генерал-губернаторства и отдельно Кракова; уточнены легенды, шифры, время и место радиосвязи.
Задачи группы — установление способов, времени, а также лиц, ответственных за уничтожение Кракова.
Способы выполнения оговорены с руководителем центра по выполнению специального задания полковником «Бородиным».
Работа: после выброски и приземления — сбор. Перемигивание фонариками. Центром сбора является Аня. Если у кого-либо ушиб или ранение, необходимо перемигиваться фонариками чаще, с интервалами через одну минуту, а не через три, как это установлено. Световые различия: радистка — белый цвет, руководитель — красный, заместитель — зеленый.
Сразу после приземления закапывают парашюты и начинают передвижение к северу — ровно три километра. Здесь привал, переодеваются и устанавливают связь с «Бородиным». После этого рация должна быть закопана, двое остаются в лесу, возле рации, а заместитель по разведке отправляется в село Рыбна. Там он должен выяснить наличие немецких патрулей. В случае, если в селе нет войск и патрулей, Вихрь идет в город Злобнув, на улицу Грушову, в дом 107, к Сигизмунду Палеку и передает ему привет от его сына Игнация, полковника Войска Польского. Сигизмунд Палек выводит Вихря через своих людей на связь с шифровальщиком «Муха». Вихрь подчиняет себе Муху.
В случае, если по каким-либо причинам группа не собралась вся вместе после приземления или дом Палека занят немцами, местом встречи становится костел в селе Рыбна: каждый день с двадцатого по двадцать пятое, с десяти до одиннадцати утра. К руководителю подойдет Муха — молодой человек в потрепанной немецкой форме без погон. Вихрь должен быть одет в синий костюм, кепка в правой руке, в левой — белый платок, которым он будет утирать лоб справа налево быстрым движением. Пароль: «Простите, пожалуйста, вы здесь старушку с двумя мешками не видели?» Отзыв: «По-моему, она недавно уехала с попутной машиной».
В тоненькую папку, приобщенную к материалам «Операции Вихрь» — по выявлению способов, времени и лиц, ответственных за уничтожение Кракова, — были вложены характеристики: на Леонова Андрея Федоровича, русского, родившегося в Днепропетровске в 1917 году, холостого, члена ВКП(б) с 1939 года; Исаева Александра Максимовича, русского, холостого, родившегося во Владивостоке в 1923 году, члена ВКП(б) с 1943 года; Лебедеву Евгению Сергеевну, русскую, 1924 года рождения, члена ВЛКСМ, незамужнюю, родившуюся в гор. Тайшете, Красноярского края.
Здесь же хранились тексты автобиографий разведчиков, разработанные для внедрения и легализации, а также на случай провала.
Следующие три листочка бумаги были написаны от руки.
«Я, Леонов Андрей Федорович, майор Красной Армии, прошу причитающийся мне оклад переводить моим родителям по адресу: Астрахань, Абхазская, 56, Леоновым Федору Федоровичу и Тамаре Михайловне».

«Я, Исаев Александр Максимович, старший лейтенант Красной Армии, прошу причитающийся мне оклад переводить моей матери Гаврилиной Александре Николаевне по адресу, имеющемуся в моем личном деле».

«Я, Лебедева Евгения Сергеевна, младший лейтенант Красной Армии, прошу переводить мой оклад на сберегательную книжку, так как родственников после смерти родителей не имею. Сберкнижку прилагаю».
И последняя:
«Сегодня, 8 июня 1944 года, в 23 часа 45 минут в квадрате 57 произведен сброс трех парашютистов. В связи с низкой облачностью и сильным ветром возможно небольшое отклонение от заданного района.
Капитан Родионов».
Летчик Родионов был прав в том, что облачность была низкой, а ветер сильным. Он был неправ в другом: отклонение от заданного района вышло очень большим. Группа выбросилась в семидесяти пяти километрах от заданного места приземления. Ветер расшвырял парашютистов в разные стороны. На белые огоньки Ани никто не отвечал ни красным, ни зеленым перемигиванием. Земля была не по-летнему холодной. Лужи пузырились дождевыми нарывчиками. В лесу пахло осенними листьями. Где-то вдали выли собаки. Аня закопала парашют, комбинезон и рацию, после причесалась, вымыла руки в луже и пошла на север.
«Вихрь», он же Попко
Под утро Вихрь выбрался на шоссе. На асфальте лежала молочная роса, будто первый осенний заморозок. Облака поднялись и теперь уже не разрывались, как ночью, натыкаясь на верхушки деревьев. Было очень тихо, как бывает в рассветные мгновения, когда ночь еще пытается противоборствовать утру.
Вихрь шел вдоль дороги, по мелколесью. Мокрые листья мягко касались его лица, и он каждый раз улыбался. Отец сажал деревья на их участке вокруг дома. Он откуда-то привез саженцы американского ореха — широколистого, изумительной красоты дерева. Когда два саженца принялись и бурно пошли вверх и вширь, отец, возвращаясь домой, останавливался и здоровался с орехами, как с людьми, осторожно пожимая их большие листья. Если кто-то видел, как он пожимал листья, словно руки людей, отец делал вид, что щупает листья, а если его никто не видел, он подолгу стоял, тихо и ласково разговаривая с деревьями. То дерево, которое было шире и ниже, считалось у него женщиной, а длинное, выросшее как-то на один бок — мужчиной. Вихрь несколько раз слышал, как отец разговаривал с деревьями, спрашивал их про жизнь, сетовал на свою и слушал подолгу, что они ему отвечали шумом своей листвы.
Думал Вихрь сейчас о том, что случилось этой ночью с его товарищами. Он перебирал все возможные варианты: самые худшие сначала, а потом, постепенно, самые благоприятные для членов его группы.
«Видимо, нас разбросал ветер, — думал Вихрь. — Стрельбу я должен был бы услыхать, потому что они прыгали первыми, а ветер был на меня».
Он остановился — толчком — и замер. Впереди асфальт был перегорожен двумя рядами колючей проволоки, подходившей вплотную к полосатому пограничному шлагбауму. Вдоль шлагбаума ходил немецкий часовой. На опушке леса стояла сторожевая будка. Из трубы валил синий дым — клубами, ластясь к земле: видимо, растапливали печку.
Несколько мгновений Вихрь стоял, чувствуя, как все тело его сводит тяжелое, постепенное, пробуждающееся напряжение. Потом медленно, словно зверь, он стал приседать. Он знал лес. Еще мальчишкой он понял, что нет ничего более заметного в лесу, как резкое движение. Зверь бежит через чащобу, и его видно, но вот он замер — и исчез. Исчез до тех пор, пока снова не выдаст себя движением.
Вихрь лег на землю, снова замер, полежал так с минуту, а потом стал потихоньку отползать в лес. Он забрался в чащобу, повернулся на спину и долго смотрел на причудливое переплетение черных веток над головой.
«Видимо, я вышел к границе рейха с генерал-губернаторством Польши. Иначе откуда граница? По-видимому, мы выбросились много западнее Кракова, значит, патрулей до черта. Дрянь дело».
Вихрь достал карту, расстелил ее на траве и, подперев голову кулаком, стал водить ногтем мизинца по шоссейным дорогам, ведшим из Кракова: одна на восток, другая в Закопане, третья в Силезию, четвертая на север, на Варшаву.
«Точно. Это дорога на Силезию. В километре отсюда — территория третьего рейха... Надо назад. Километров семьдесят, не меньше».
Вихрь достал из кармана плитку шоколада и лениво сжевал ее. Выпил из фляги немного студеной воды и стал отползать еще дальше в лес, то и дело замирая и вслушиваясь в утреннюю ломкую, влажную тишину.
Вихрь верно определил, что перед ним граница. Он также совершенно точно предположил наличие усиленной патрульной службы. Но Вихрь, естественно, не мог знать, что вчерашний полет их самолета был засечен пеленгаторными установками. Более того, было точно запеленговано даже то место, где самолет лег на обратный курс. Поэтому шеф краковского гестапо дал указание начальнику отдела III-A прочесать леса в районе тех квадратов, где предположительно был сброшен груз или парашютисты красных.
Вихрь шел по лесной дороге. Она то поднималась на взгорья, то уходила вниз, в темные и холодные лощины. В лесу было гулко и тихо. Дорога была давно не езженная, но тем не менее отменно хорошая, тугая, не разбитая дождями. Вихрь прикинул, что если он пойдет таким шагом через лес, то завтра к вечеру будет совсем неподалеку от Рыбны и Злобнува. Он решил не заходить в села, хотя по-польски говорил довольно сносно.
«Не стоит, — решил он. — Здешнюю обстановку я толком не знаю. Лучше проплутать лишние десять километров. Так или иначе компас выручит».
Выходя на поляны, он замирал и подолгу слушал звуки леса. И только потом обходил поляну. Один раз он долго стоял на опушке молодого березняка и слушал, как глухо гудели пчелы. Он даже ощутил во рту липовый вкус первого, жидкого, желтого меда.
К вечеру он почувствовал тяжелую усталость. Он устал не оттого, что прошел более сорока километров. Он устал оттого, что был один на один со своим врагом — настороженным, молчаливым: каждый ствол — враг, каждая поляна — облава, каждая река — колючая проволока.
«Эх, лесок, лесок, счастливец, — устало думал Вихрь об этом тихом лесе, — растет себе и плевал семь раз на войну. Даже макушек, срезанных снарядами, нет. И выгорелых секторов тоже. Горелый лес жалко. Попал как кур во щи в людскую перепалку и страдает ни за что ни про что. А этот благополучный, тихий, пчелиный лес... Счастливчик лесок, счастливчик».
Когда стемнело, Вихрь сошел с лесной дороги и двинулся по мокрому мягкому мху куда-то вниз, туда, где шумела река. Он решил там переночевать. Чем ниже он спускался, тем труднее было идти: начиналось болото. Вихрь решил было посветить вокруг фонариком, но потом подумал, что делать этого нельзя: свет в лесу издалека виден, всякое может случиться.
Он начал подниматься обратно — вверх к дороге, упал и рассердился, потому что завтра он рассчитывал войти в Рыбну, а входить в село с измазанными в грязи брюками глупо: сразу видно, что из леса. Достал из немецкого, свиной кожи портфеля фонарик и быстро осветил место, где упал. Мох стал неестественно зеленым, каким-то изумрудным, даже светившимся изнутри, как фосфор в кабине пилота.
Потом Вихрь вышел на дорогу, долго чистил березовой листвой свои щегольские тупорылые полуботинки, изношенные им настолько, чтобы не казаться новыми: гестапо точно осматривает вещи при задержании, они в этом доки, а новые вещи всегда подозрительны. Сверился по карте, где он сейчас должен был находиться, и полез вверх по левую сторону от дороги. Ночной лес был ему приятен своей совсем иной, особой, нужной ему сейчас тишиной. Леса, незнакомого и особенно ночного, боятся все: и те, которые ищут в нем, и те, которые в нем скрываются. Но те, которые ищут, боятся его больше.
Не разводя костра, он устроился под большой, мохнатой елкой; вытянулся с хрустом и не заметил, как уснул тяжелым сном с липкими, тягучими сновидениями.
Проснулся он словно от удара: ему послышалось, что рядом кто-то тяжело дышит. Он даже отчетливо понял, что у этого человека насморк — в носу при каждом вдохе хлюпало.
«Коля», он же Гришанчиков
Он жил в лагере для лиц, эвакуировавшихся от большевистского террора. Он, пожалуй, дольше остальных ходил вокруг места приземления: сначала маленькими кругами, а потом все большими и большими, но безрезультатно. Никаких следов товарищей он не обнаружил.
Под утро Коля вышел на проселок. Возле развилки стояла маленькая часовенка. На чисто побеленной стене был прибит большой коричневый крест. На кресте был распят Христос. Художник тщательно нарисовал на белом теле Христа капельки крови в тех местах, где его руки и ноги были пробиты гвоздями. Над входом в крохотную часовенку висела фотография пресвятой девы Марии: детское лицо, громадные глаза и тонкие пальцы прижаты к груди, словно при молитве.
На полочке, под крестом, стоял стакан. В стакане догорала свечка. Пламя ее в рассветных сумерках было зыбким и тревожным.
«Заграница, — вдруг подумал Коля. — Я за границей. Как мы смотрели на Ваську, когда он приехал с родителями из-за границы! Он приехал из Польши в тридцать восьмом. Смешно: он сочинял небылицы, а мы ему верили. Он говорил, что купался в гуттаперчевом море. Можно плавать, даже если не умеешь. «Вода, — говорил Васька, — держит. Специальная, американская вода». Мы его даже не били, потому что он был за границей».
Коля вздрогнул, услыхав за спиной кашель. Обернулся. В дверях стояла старуха. Она прикрывала рукой большую, только что зажженную свечу.
— Доброе утро, пани, — сказал Коля.
— Доброе утро, пан, доброе утро.
Старуха выбросила огарок из стаканчика, что стоял под распятием, и укрепила в нем новую свечу, покапав стеарином на донышко. Ветер лизнул пламя, оно взметнулось, хлопнуло раза два и исчезло. Коля достал зажигалку, высек огонь, зажег фитиль.
— Благодарю пана.
— Не стоит благодарности.
— Пан не поляк?
— Я русский.
— Это чувствуется по вашему выговору. Вы что, из лагеря в Медовых Пришлицах?
— Нет. А какой там лагерь?
— Там живут те русские, которые ушли с немцами. Туда каждый день приходит много людей.
— А мне сказали, что этот лагерь под Рыбной...
— Пану сказали неверно.
— Вы не покажете, как туда идти?
— Покажу, отчего же не показать, — ответила старуха и опустилась на колени перед распятием. Она молилась тихо, произнося неслышные, быстрые слова одними губами. Порой она замолкала, упиралась руками в пол и склонялась в низких поклонах.
Коля смотрел на старуху и вспоминал бабушку, мамину тетю. Она была верующей, и Коля очень стыдился этого. Однажды у бабушки упала ее старенькая красная сумочка, в которой она носила деньги, когда ходила за покупками. Из сумки выскочило медное квадратное распятие. Коля засмеялся, схватил с пола распятие и стал дразнить бабушку, а после зашвырнул распятие в угол, под шкаф. Бабушка заплакала, а двоюродный брат мамы, дядя Семен, войдя в комнату в гимнастерке, без портупеи — он только вышел из ванной, — ударил Колю по шее. Было не больно, но очень обидно. Лицо Семена потемнело, он сказал:
— Это — свинство. Не смей издеваться над человеком, понял?
— Она верующая! — заплакал мальчик. Тогда ему было двенадцать лет, и он был не безликим «Колей» или «Андреем Гришанчиковым». Он был Сашенькой, баловнем дома, и его никто ни разу не ударял: ни мать, ни дядя Семен, пока он жил у них, ни бабушка. — Она верующая! — кричал он, заливаясь слезами. — Поповка! А я пионер! А она верующая!
— Я тоже верующий, — сказал дядя Семен. — Я в свое, она в свое.
Уже много позже он рассказал Коле про то, как в первые годы революции они брали дохлых кошек и бросали их в окна холодной церкви, где молились старики и старухи, вымаливая у своего бога победу красным — своим детям-безбожникам. У одной бабки случился разрыв сердца, когда в нее попали дохлой кошкой, а у нее на руках было четверо малышей: мать умерла от голода, а отец был красным командиром у Блюхера.
Старуха поднялась с колен и сказала:
— Пойдемте, я покажу вам, как добраться до Медовых Пришлиц.
Коля достал из кармана пачку немецких галет и сказал:
— Вот, мамаша, возьмите. Внукам.
— Спасибо, пан, — ответила старуха, — но мы не едим немецкого...
Они шли со старухой по дороге, которая вилась среди полей. Вдали, на юге, громоздились Карпаты. Горы были в сиреневой утренней дымке. Когда Коля и старуха поднимались на холмы, распахивался громадный обзор: места были красивые, холмистые, поля разрывались синими лесами, торчали островерхие крыши костелов, они казались игрушечными, видно их было за многие километры, потому что воздух был прозрачен, как вода ранним утром в маленьких речушках с песчаным дном: каждую песчинку видно, словно под микроскопом. Только иногда налетит ветер, тронет воду, замутит ее, песчинки исчезнут, останется желтая масса песка. А потом вдруг настанет тишина, ветер улетит вверх, и снова песчинка отлична от песчинки — лежи себе и рассматривай их. Так и сейчас: иногда налетал ветер, гнал быстрые серые облака, крыши костелов скрывались, но ненадолго. Были видны красные черепичные крыши домиков. Курились дымки. Голосили петухи. Шло утро.
— Большевики такие страшные, что пан бежит от них? — спросила старуха.
— Я ищу свою невесту. Она ушла с родителями. Все уходили, и они ушли.
Старуха взглянула на Колю и сказала:
— Пан знает, что у него порван пиджак на спине?
— Знаю, — ответил Коля, хотя он не знал про это — видимо, порвал в лесу.
— Немцы любят опрятных панов, — сказала старуха и внимательно посмотрела на Колю.
— Я тоже люблю опрятность, — ответил он. — Приду туда и зашью.
От дороги отходила тропинка к маленькому домику, стоявшему возле леса.
— Мне сюда, — сказала старуха. — До свидания, пан.
— Всего хорошего. Спасибо, пани. Вы что, специально носили свечу в часовенку?
— Нет, я шла из Кракова, там в тюрьме мой сын.
— За что ж его?
— За разное, — ответила старуха. — У него были друзья... А после они стали партизанами...
— Если хотите, я могу прийти вам помочь по хозяйству, — сказал Коля. — Отсюда недалеко до лагеря?
— Километров пять. Не беспокойтесь. У меня два внука, мы управляемся. А пиджак зашейте, немцы не любят тех, кто неопрятно одет.

В Медовых Пришлицах Колю допрашивал старый немец в мятой армейской форме. Он мотал его часа четыре. Потом заставил писать подробное изложение своей истории. Забрал его аусвайс и посадил в маленькую комнатушку без окон. Запер дверь на французский замок и выключил свет. Коля сидел в полной темноте и анализировал сегодняшний день.
Коля знал про лагеря, в которых группировались те, кто уходил с немцами. Такие лагеря стали организовываться недавно — месяца три-четыре назад — и поэтому не успели обрасти немецкой пунктуальной тщательностью; текучесть в таких лагерях была громадной, лагерный персонал не особенно квалифицированный, потому что в основном сюда, в такие лагеря, стекались люди, верные фашистам: полицаи, служащие бургомистратов, торговцы. Проверка носила характер поверхностный: немцы не успевали толком заниматься явными врагами, не то что прислужниками.
Коля рассчитал, что со своими документами он наверняка должен пройти проверку. После проверки он рассчитывал получить от немцев направление на работу. А это очень важно для разведчика. По материалам он знал, что людей, прошедших такие лагеря, направляли в основном на строительство оборонительных сооружений, без конвоя и со свободным жительством у цивильных граждан.
«Конечно, элемент риска во всем этом есть, — думал Коля, поглаживая свои колени, — но это риск разумный. Во всяком случае, более разумный, чем торчать в Рыбне на площади возле костела или ночевать в лесу. Я играю ва-банк, но у меня козырная карта, и я знаю психологию моего противника в такой ситуации».
В темноте трудно уследить за временем. Кажется, что оно ползет медленно, как старая кляча. Сначала в кромешной темноте хочется двигаться, а после исподволь находит на человека медленное оцепенение, остро чувствуется усталость, а после начинает клонить в сон, но сон не идет, и человек барахтается в тягучей дреме. Все в нем обнажено, он слышит какие-то шорохи, потом начинаются слуховые галлюцинации, а потом ему видятся светлые полоски, и он думает, что в щели пробивается свет, а на самом деле это так звенит в глазах темнота; она звенящая, эта полная темнота, положенная на гулкую, напряженную тишину.
«А может быть, стоило все же подождать два дня, а потом идти на встречу к костелу? — думал Коля. — Но это слишком безынициативное решение. С моим польским языком было бы глупо два дня околачиваться по здешним местам без связи. А сидеть в лесу значило бы попусту переводить время. А так я использовал шанс. Он обязан быть моим, этот шанс. Все за меня. И нечего психовать. Это все из-за темноты. Надо думать о том, как жить дальше. И все. Нечего пугать самого себя, это глупо. Разведчика губит не риск и не случай. Разведчика может погубить страх».

Его продержали в темной комнате, как ему казалось, часов десять, не меньше. Он ошибся. Он просидел там двенадцать часов. Старик офицер, тот, что его допрашивал, сказал:
— Теперь идите в барак, можете спать. Мы проверяем ваши документы. Ничего не поделаешь: война есть война.
— А я не в претензии, — сказал Коля, — только обидно: как с врагом обращаетесь. У меня от темноты глаза разболелись.
— Ничего... Ничего... Идите в барак, завтра все решится... Часовой, отведите этого господина в зону.
Часовой довел Колю до колючей проволоки, а там пустил его одного.
Когда Коля шел через темный двор к бараку, над входом в который горел синий фонарик, кто-то вышел из другого барака, стоявшего в торец с тем, куда шел Коля. На крыльце, возле синей лампочки, Коля остановился, чтобы закурить. И вдруг он услышал чей-то тихий, до ужаса знакомый голос:
— Санька!
Коля врос в крыльцо, спрятал в карман зажигалку и, не оборачиваясь, пошел в барак.
— Сашка, — негромко повторил голос из темноты. — Ты что, с ума сошел?
К Коле подошел человек — молодой еще, но с сединой в волосах. Коля лениво глянул на человека и судорожно сглотнул комок в горле: перед ним стоял Степан Богданов, его московский друг из тридцать седьмой квартиры.
«Аня»
Она добралась в Рыбну на третий день, под вечер. Аня вываляла в дорожной пыли свою шерстяную кофту, испачкала грязью лицо и, согнувшись, как больная, пуская слюни — к блаженным немцы не приставали, — медленно прошла через большое село: сначала кружным путем, по окраинным улочкам, а после через центр, мимо костела, двухэтажного каменного дома сельской управы, мимо большого магазина и нескольких указателей, укрепленных на площади. Синие стрелки показывали расстояния до Кракова и Закопане.
Аня вышла из Рыбны и двинулась через перелесок на юго-восток — к гряде карпатских лесов. Она решила переночевать в лесу, неподалеку от Рыбны, чтобы послезавтра идти на площадь перед костелом: ждать Вихря или самой пытаться выйти на связь с Мухой, — выхода не было, центр ждал радиосеанса.
Она сошла с дороги и через скошенное желто-коричневое поле двинулась к опушке частого леса; среди берез торчали сосны и лиственницы. Лес был красивым: листва звонко трепыхалась при дуновении ветра с полей; в глубине леса кукушка отсчитывала годы чьей-то жизни; ручей, спрятанный в разросшемся кустарнике, бормотал свою быструю и невнятную речь.
Аня отошла от опушки на полкилометра и решила остаться на ночлег, но затем прошла еще с полкилометра — огонь костра может быть виден с дороги; а уж в глубине леса можно развести большой огонь, и греться возле него всю ночь, и вскипятить воды в маленьком немецком котелке, а потом развести в нем концентрат и сделать венгерский гуляш. Аня однажды ела этот гуляш — с сушеной морковью, черным перцем и кусочками вяленого мяса. Он был очень вкусным. Почти как похлебка, которую в тайге варил отец, когда Аня приезжала к нему на каникулы из Тайшета. Только отец резал большие куски вяленого мяса и бросал в котел несколько сушеных морковин, а не десять — двадцать стружек, как было в венгерском трофейном концентрате.
Капитан Высоковский два раза угощал Аню этим венгерским гуляшом и уговаривал ее выпить спирта, но Аня не хотела пить спирт, потому что в тайге несколько раз пила его с геологами и у нее до сих пор, когда заговаривали о спирте, появлялся во рту сухой, ржавый вкус.
— Я бы вина выпила, — говорила Аня красивому капитану с иссиня-черными глазами, — вино хоть сладкое, а это гадость.
— Лапочка моя, — смеялся капитан, выпивая свой стакан, — сладким вином вас будет поить муж после победы. Спирт — в порядке изначальной интриги.
Выросшая в тайге, среди сильных, добрых мужиков, Аня научилась понимать людей сразу, с первого часа. Там, где она росла, иначе было нельзя. Там надо было сразу определять, можно с этим человеком идти через зимнюю тайгу за десять километров на артемовские рудники — кино смотреть — или нельзя. Тайгу всяк любит, да не каждый выдержит — даже десять километров.
Ане было занятно, когда красавец капитан говорил с ней заумными, многозначительными фразами. Аня прекрасно понимала, чего он хотел, и ей было смешно, что он так издалека начинает осаду. Ей это было так же смешно, когда впервые в тайге, в поисковой партии к ней, семнадцатилетней девчонке, полез геолог из Красноярска. Аня поначалу, когда он обнимал ее, смеялась, а потом ей все это надоело, она оттолкнула геолога, взяла полено, лежавшее возле печки, и сказала:
— Сейчас как врежу по кумполу!
Ей казалось странным, когда ее подруги, влюбленные в ребят, не позволяли им себя целовать.
«Глупо, — думала тогда Аня, — зачем так? Когда любишь, нельзя кокетничать. Ведь кокетничают только с нелюбимыми или если дело какое».
Ее раз послали в Красноярск за реактивами. Реактивов не было. Аня пошла в парикмахерскую, ей соорудили на голове крепость из ее кос, она отправилась к заместителю начальника отдела материально-технического снабжения, и он ей выписал реактивы. Но не отпускал от себя часа два: все бил баклуши и вздыхал, многозначительно глядя ей в глаза.
Аня знала, что она хороша, она относилась к этому спокойно, как хороший солдат к оружию. Есть и есть, злоупотреблять не следует, а когда нужно — сразу в дело.
Она влюбилась в Ленинграде в политрука их дивизиона. Она ждала, что он позовет ее к себе в блиндаж. Она бы пошла, не задумываясь. Но политрук все не звал ее, только, встречая, шлепал по щеке и дарил корочку хлеба. Аня хотела прийти к нему сама и сказать, что любит его и что хочет быть с ним, но не успела. Политрук умер от голода: замерз, пока шел с трамвайной остановки до передовой.
...Костер разгорелся сразу — выстрелил в небо белым шипением, потом разъярился, затрещал красными искрами окрест себя, а после успокоился, захлопал желтыми руками и стал греть Аню. Она поворачивалась к костру по-таежному: сначала левым боком, потом спиной, после правым боком, а уже потом, зажмурившись, чтобы не портить глаза, обернулась к огню лицом.
Аня собрала сухого валежника, принесла его к костру и сделала себе подстилку. Легла, потянулась, подвинулась еще чуть ближе к огню и почувствовала, что вот-вот уснет. Она заставила себя открыть глаза и поглядеть на костер: хватит ли на всю ночь. Она сделала себе сибирский костер: нашла сваленную елку, срезала тесаком сучья, принесла березовой коры и подожгла сухой сваленный ствол. Надо только через каждые три часа просыпаться и чуть пододвигать вперед елку, чтобы она равномерно обгорала, а не пузырилась огоньками вдоль по всему стволу.
Аня подвинула древесину; вокруг заискрило, пламя на мгновение замерло, а потом вспыхнуло с новой силой. Аня завернулась в легкое пальтишко, выданное ей сверх утвержденного комплекта капитаном Высоковским, и сразу же уснула.
Только начало
«Дурацкие сны», — подумал Вихрь. Он и глаза не открывал, чтобы успокоить себя. Так он, во всяком случае, считал, так он объяснял себе это. На самом-то деле в нем сейчас жили не мысли, слова или этот нос с насморком, приснившийся ему или находившийся где-то совсем рядом, — на самом деле в нем сейчас работал инстинкт. Человек в ночном лесу, чтобы выжить и победить, обязан быть как зверь, то есть жить сначала инстинктом, а после уж разумом. Он выгадывал мгновения, его инстинкт. Инстинкт сейчас решал вместо него — открыть глаза, или вовсе не поверить этому сопению, или, словно во сне, повернуться, но так, чтобы правая рука обязательно ощутила под собой кожу портфеля, в котором гранаты и парабеллум. Он всегда клал этот портфель справа от себя, под боком; со сна очень трудно вытаскивать оружие из карманов — карманы перекручены, и, пока вырываешь оттуда оружие, теряются те мгновения, которые могут спасти. Он повернулся, будто во сне, зачмокав губами. Он не приказывал себе играть это чмоканье спящего человека — это было помимо него, это шло само собой, как результат его последних трех лет.
Портфеля не было, хотя он точно сыграл жест правой рукой, выбросив ее далеко вперед, чтобы захватить побольше мхов, если во сне разметался и портфель оставил где-то в сторонке.
Еще отчетливее он услышал чье-то сопение.
«Наверное, коза, — сказал себе Вихрь, все еще не открывая глаз. — Стоит и слушает, прежде чем переходить дорогу, спускаясь к реке, на водопой. И вся содрогается при малейшем ветерке».
Так он говорил себе, прекрасно понимая, что он обманывает себя. Это уже в нем говорил разум, а ведь разум — лжец; только в инстинкте правда, земная, живая, честная.
— Неплохой сон у этого парня, — услышал он немецкую речь у себя над головой.
Вихрь открыл глаза. Прямо над ним стояли три гестаповца. В руках у одного из тех, что стояли чуть поодаль, ближе к дороге, был его желтый портфель.

— Кто вы такой? — спросил Вихря человек в штатском, когда в полдень его привезли в Краковское управление гестапо.
На окнах были тяжелые, витые, очень красивые решетки. Стекла были вымыты до «зайчиков». За окном было солнечно и тихо, как вчера в лесу.
Вихрь понял вопрос — он знал немецкий, но ничего не ответил, а только подобострастно улыбнулся и недоуменно пожал плечами. Тогда второй человек, длинный, жилистый, тот, который держал его портфель при аресте в лесу, слез с подоконника, подошел к Вихрю и спросил по-русски:
— Вам нужен переводчик?
— Я не понимаю по-немецки, — сказал Вихрь, — вернее, понимаю очень слабо.
— Вас спрашивает шеф отдела, кто вы такой?
— Я человек, — так же подобострастно улыбнулся Вихрь. — Попко, Кирилл Авксентьевич.
Длинный перевел. Тогда шеф отдела III-A попросил:
— Расскажите о себе.
— Вас просят рассказать о себе.
— Так что ж... Я готов. Попко я, Кирилл, украинец... Позвольте закурить, а то мои при обыске изъяли...
— Пожалуйста.
— Спасибо. Очень хороший табак. Откуда у вас турецкие?
— Воруем, — усмехнулся длинный. — Дальше.
— Я из Днепродзержинска. Папаша сеял разумное и вечное, мама была членом бюро райкома. Ее расстреляли в тридцать седьмом.
— Минуту, — сказал длинный и перевел все сказанное Вихрем своему шефу.
Вихрь отметил для себя, что переводил немец точно, слово в слово, совершенно не спотыкаясь, без пауз.
— Продолжайте.
— Работал грузчиком, потому что в институт не принимали, сами понимаете. Потом служил в армии. Сдался во время боев под Киевом. Сидел в вашем фильтрационном лагере 56-a. После работал на мельзаводе. Отступил с частями немецкой армии во Львов. Сейчас иду в Краков, хочу здесь устроиться на железную дорогу.
— Минуточку, — попросил длинный и перевел все шефу.
Тот слушал, улыбаясь уголками четко вырезанного, капризного, очень красивого рта.
— Очень хорошо, — сказал он. — Пусть расскажет свою историю еще раз, только подробней.
— Я родился в Днепродзержинске, в семнадцатом году. Из интеллигентов, мать расстреляли чекисты, отец — учитель, погиб в сорок третьем под бомбежкой. Работал грузчиком, служил в армии, в Киевском военном округе. Сдался в плен под Белой Церковью. Работал на днепропетровском мельзаводе помощником начальника мукомольного цеха. Отступил во Львов с войсками.
Шеф выслушал Вихря, помахал длинному кистью — мол, переводить не надо — и попросил:
— Ну, расскажите-ка вашу столь печальную историю еще раз. Пока вы чувствуете себя скованным и чересчур старательно повторяете заученный вами текст.
Длинный переводил слова шефа, а Вихрь в эти секунды, пока ему переводили то, что он и без того понял, мучительно старался найти объяснение двум главным вопросам, которые ему еще не задавали, но зададут обязательно: откуда в его портфеле пистолет и гранаты.
— Вы не верите мне? — спросил Вихрь, когда длинный перевел слова шефа.
— А вы себе верите? Сами-то вы себе верите? — сказал длинный.
— Я не понимаю... — улыбнулся Вихрь. — Можно подумать, что я совершил нечто предосудительное. Мой аусвайс в полном порядке, в портфеле должны лежать характеристики с работы, подписанные вашими людьми...
Он упомянул про портфель, ожидая сразу же вопроса о его содержимом, но ошибся.
— Хорошо, хорошо, — сказал шеф, — мы ждем. Повторите вашу историю, она занятна.
— Я готов повторять ее хоть сто раз — она не станет иной, моя история, как бы я ни хотел этого. Вы думаете, мне очень легко повторять вам о зазря погибшей матери, о фильтрационном лагере, где не так сладко, говоря откровенно? Разве легко рассказывать о гибели отца, об отступлении, страшном, голодном отступлении под бомбежкой с вашими войсками во Львов?
— Мне искренне жаль настоящего Попко, — сказал шеф. — Аусвайс подлинный, мы проверили. История Попко тоже правдива. Но меня интересует, какое вы имеете отношение к господину Попко? Настоящий Попко в данное время проживает в Бреслау, на Моцартштрассе, 24, в общежитии рабочих, которые трудятся на фабрике по производству пианино.
«Грубо работает, — решил Вихрь. — Попко сидит у нас».
— Либо это мой однофамилец, — сказал Вихрь, — либо вас вводят в заблуждение. Я готов к очной ставке.
— Ого!
— Конечно... Мне нечего бояться, я чистый перед вами. Я всегда был лояльным по отношению к новой власти.
— Послушайте, — сказал шеф, — я вижу, как вы напряженно ждете того момента, когда я стану спрашивать вас о парабеллуме и гранатах. Вы уже приготовили версию, видимо, вполне правдоподобную: мол, пистолет нашли во время отступления и гранаты тоже. Вы, верно, станете говорить, что вам это оружие было необходимо для личной безопасности, — все это мне понятно. Я не буду вам морочить голову. Я вам сейчас покажу ваш парашют и отпечатки ваших пальцев на шелку.
— Здесь какая-то досадная ошибка, господин начальник.
— Не надо. Вас выбросили ночью, и вы закопали свой парашют в двух километрах от наших казарм; солдаты в том лесу заготавливают дрова. Случайность — не спорю, но для вас это оказалось роковой случайностью.
— Пошли, — сказал длинный, — мы вам предъявим парашют для опознания.
— Мне нечего опознавать...
— Бросьте... Вы его закопали под двумя соснами, разве нет? И еще муравейник порушили — большой муравейник. В темноте, видно, упали прямо в муравейник.
Вихрь почувствовал, как у него зацепенели руки — он действительно упал в муравейник.
— Пошли, пошли...
И они пошли сквозь анфиладу комнат в большой зал. Здесь на вощеном паркете лежал его парашют. Вихрь пожал плечами и заставил себя улыбнуться.
— Не ваш? — спросил длинный. — Конечно, не ваш?
— Конечно, не мой.
— Понятно.
Они вернулись в кабинет шефа. Тот расхаживал вокруг стола и говорил по телефону, прижав плечом трубку к уху. Длинный шнур волочился за ним по полу. Шеф молча кивнул Вихрю на несколько листочков бумаги с отпечатками пальцев. Он, видимо, говорил с женщиной, потому что время от времени улыбался и играл бровями. Вихрь посмотрел листочки с отпечатками пальцев и сказал длинному:
— Я вообще-то в этой хитрости ничего не понимаю.
— От вас и не требуется ни черта. Просто поглядите: здесь заключения наших экспертов. Этого достаточно для того, чтобы расстрелять вас сегодня же.
— От таких шуток мороз дерет по коже...
— А нам не до шуток.
Шеф повесил трубку, закурил и, сев в кресло напротив Вихря, заговорил:
— Слушайте меня внимательно: сейчас не первый год войны, а четвертый. Время убыстрилось, у нас нет возможности держать вас в камере и разрабатывать тщательным образом. Для нас бесспорно, что вас сюда забросили, вся ваша история с Попко была бы темой для разговора, не найди мы абсолютно случайно парашют. Продолжайте слушать меня внимательно: мне вообще не нужно доказательств вашей вины, чтобы пустить вам пулю в лоб, хотя бы потому, что вы славянин. Сейчас я во всеоружии: вы не просто славянин, вы русский парашютист. Я попробую с вами поработать: пару дней вас будут пытать — больше у меня просто-напросто нет времени, а потом либо вы сломитесь, либо мы вас ликвидируем. Я сейчас сказал вам абсолютную правду. Нам трудно, у нас мало времени и много дел. Решайте для себя самого, как вам поступать. Альтернатива единственная: работа с нами; правда, которую вы откроете, может быть достаточной гарантией вашей жизни. Вообще-то говоря, запираться вам глупо: игра проиграна, в жизни всякое бывает, как ни обидно.
Вихрь хрустнул пальцами.
— Позвольте сигаретку...
— Курите, курите, — сказал длинный, — сигареты действительно хороши.
— Спасибо.
Длинный щелкнул зажигалкой, дал Вихрю прикурить и отошел к окну. Сел на подоконник и распахнул створки. В кабинет ворвался свежий ветер, пробежал по бумагам, лежавшим на столе, поднял их, покрутил и снова опустил на место. Захлопали белые шторы, затрещала карта на стене.
Длинный сказал:
— Действительно, случай редкостный: все очевидно с самого начала, нечего доказывать.
— Ладно, — сказал Вихрь, — ладно. Раз проиграл, значит, проиграл. Да, действительно, я никакой не Попко. Я майор советской разведки...
Адвокат Тромпчинский и сын
Как всегда, по средам в его маленьком лесном поместье, что за Рыбной, собирались пан Рогальский, бывший издатель газеты, герр Трауб, немецкий писатель, военный корреспондент при штабе группы армий «А» в Краковском гарнизоне, давнишний знакомый Кейтеля, еще с тех пор как он был в милости у имперского министра пропаганды Геббельса, и пан Феоктистов-Нимуэр, полукровка (мать — немка, отец — русский), известнейший исполнитель жанровых песен, приехавший на гастроли в армию.
Адвокат Тромпчинский принимал этих людей у себя в поместье, закусывали чем бог послал, пили самогонку, которую Тромпчинский выменивал на бумагу и перья, а после ужина садились за преферанс.
Сын Тромпчинского Юзеф готовил кофе, а иногда заменял отца, когда тот выходил на кухню заняться закусками. Все закуски были из кур. Адвокат держал тридцать кур. Это считалось богатством. Он готовил для гостей прекрасный омлет — его рецепт славился не только в Кракове. Омлеты адвоката Тромпчинского до войны знали и в Варшаве и в Париже, куда он частенько ездил по делам фирм, представляя их интересы на всяческих деловых конференциях и переговорах.
— Господа, — говорил Тромпчинский, сдавая карты, — я вчера наслаждался Цицероном. Я позволю себе зачитать маленький кусочек.
Он бегло посмотрел свои карты, пожал плечами и коротко бросил:
— Пас. Так вот, прошу... — И, полузакрыв глаза, по памяти начал цитировать: — «Если бы духовная доблесть царей и вообще правителей в мирное время была такой же, как и на войне, то человеческие отношения носили бы характер ровный и устойчивый и не пришлось бы наблюдать ни смещений одних правительств другими, ни бурных революционных порывов, изменяющих и ниспровергающих все. Ведь власть легко удерживается при условии сохранения тех принципов, под влиянием которых она вначале создавалась. Но стоит только внедриться в обществе праздности вместо трудолюбия, произволу и надменности вместо выдержки и справедливости, как сейчас же вместе с нравами коренным образом изменяются внешние условия жизни...»
Юзеф поморщился: он не любил, когда отец щеголял своей профессиональной адвокатской памятью.
Писатель Трауб буркнул:
— Чепуха. Цицерон — это не история, это самая рьяная современность. Я отношусь к его тираде как к передовице в коричневой газете. Юлиус Штрайхер любит подобные отступления в стиле антики перед тем, как перейти к очередным призывам против пархатых американцев и кровавых большевиков.
Тромпчинский тонко улыбнулся: он обожал спорить, сознавая за собой достаточную силу, чтобы побить противника изяществом аргументации.
— Мой друг, — сказал он, поправив пенсне, — Цицерон утверждал: «Удачи оказывают растлевающее влияние даже на мудрецов».
— Какие, к черту, удачи? — удивился Трауб. — Бьют повсюду, а вы говорите об удачах!
Все сразу замолчали. О неудачах немцев мог говорить только немец. Остальные обязаны были этого не слышать.
— У меня мизер, — сказал Рогальский и потер свои маленькие веснушчатые руки, — чистый мизер, господа, можете не переглядываться.
— Девять, — сказал Феоктистов-Нимуэр.
— В таком случае я играю мизер без прикупа.
Трауб хмыкнул.
— Славяне начали драчку, будет чем арийцу поживиться. Как думаете, Юзеф?
— Думаю, что ариец останется с пиковым интересом, — сказал Юзеф.
— Все злитесь, все злитесь, — вздохнул Трауб, — и правильно делаете. Глупый немецкий писатель только перед самой старостью понял, что единственно губительное снадобье для искусства — так это слепой национализм.
— Господа, — сказал Рогальский, — у меня начинает ломить в висках от вашей политики. Я не хочу сейчас политики, потому что боюсь того, чем ее подтверждают.
— У гестапо плохо с пленкой для диктофонов, — сказал Трауб, — и потом здесь нет электричества. А если кто из вас донесет, все равно поверят мне, а не вам. Правильно, Юзеф?
— Вам лучше знать гестапо, господин писатель.
— Что у вас, зубы режутся? — спросил Трауб. — Кусать охота? А?
И он бросил свои карты на стол.
— Ловить пана издателя будет герр-товарищ актер? — спросил он. — Обожаю, когда дерутся интеллигенты. Драка — это всегда начало истории. Когда социал-демократы вертели задом и дрались с коммунистами, родился фашизм. Когда дерутся интеллигенты, крепнет аппарат тайной полиции.
— Юзеф, — сказал Тромпчинский, — будь любезен, сыграй за меня, я должен посмотреть яйца и молоко. Господа, через полчаса будет омлет.
Феоктистов-Нимуэр ловил Рогальского. Трауб сидел, откинувшись на спинку высокого, красного дерева, стула, и задумчиво смотрел мимо Юзефа куда-то в стену — между двумя старинными картинами предков Тромпчинских.
— Как вы думаете, за кем будущее, Юзеф? — спросил он.
— За правдой.
— Бросьте чепуху пороть. Я задаю вам серьезный вопрос.
— Я серьезно отвечаю вам, писатель.
— Перестаньте называть меня писателем, я просил вас сто раз. Я же не называю вас пианистом без консерватории или, например, офицером...
— Почему? Можете называть.
— Много чести: офицер без армии. В этом все вы, поляки, — нация добровольных безумцев.
— Мы не такие уж безумцы, — отвлекся Рогальский, — как это может показаться.
— Безумцы, безумцы, — повторил Трауб, — но не просто безумцы, а добровольные безумцы. Это я вам комплимент говорю. Мы, например, продуманные кретины. Это я о немцах. О себе и половинке Феоктистова. Великая нация, великая нация! Нация не может быть великой, если она заставляет всех уверовать в это с помощью концлагерей.
— Господин Трауб, это нечестно по отношению к завоеванным, — сказал Рогальский. — Право слово, нечестно. Вас пожурят — нас повесят.
— А что я сказал? — удивился Трауб. — Я сказал, что мы самая великая нация, самое великое государство самого доброго и мудрого фюрера.
— Важна интонация, — сказал Рогальский.
— Э, бросьте... За интонацию пока еще не сажают. Если бы я сказал, что мы нация кретинов, несчастное государство, попавшее в лапы идиота, тогда я первый бы проголосовал за свой арест! Но я-то сказал прямо обратное.
— С вами день ото дня труднее, — сказал Рогальский, — что с вами, милый писатель?
— Я не писатель! Я старый дурак и добровольный наймит с душой подхалима!
Трауб поднялся со стула и отошел к столику, уставленному бутылками с самогоном. Следом за ним поднялся Юзеф. Он остановился возле Трауба и сказал:
— Господин военный корреспондент, мне нужен чистый аусвайс для одного друга...
— Дурашка, — ответил Трауб, выпив, — если я ругаю мое государство и его лидеров, так это не значит, что я готов продавать мой народ, попавший в их лапы.
— Каждый народ заслуживает своего правительства.
— Глупо. Значит, вы в таком случае заслуживаете того, что имеете сейчас. Я к вам неплохо отношусь, но спасти от виселицы не смогу: Геббельс меня теперь не любит. Не лезьте в кашу. Выживите, это будет ваш долг перед родиной. Чтобы ей служить, надо уметь выживать. Побеждает выживший. Погибший герой обречен на забвение, выживший трус может стать героем, когда кончат делать пиф-паф друг в друга.
— Вы красиво говорите, Трауб, — задумчиво ответил Юзеф, — но только мы боремся против вашего правительства, а многие из немцев ваше проклятое правительство поддерживают.
— Я всегда в своей прозе вычеркивал эпитеты. «Проклятое» — это эпитет. Двадцатый век смял человека. Сейчас все будет решать, помимо нас, великое неизвестное, название которому «Время». Я в этом убежден, не спорьте зазря.
— Юзеф! — крикнул с кухни пан Тромпчинский. — Юзеф, дрова кончаются.
— Простите, я сейчас, — сказал Юзеф и вышел из гостиной.
На кухне, возле двери, стоял Зайоцкий. Для пана Тромпчинского-старшего он был просто Зайоцким — часовщиком и самогонщиком. Для Тромпчинского-младшего он был товарищем Седым. На самом деле он был Збигневом Сечковским — начальником группы разведки Краковской подпольной организации.
Юзеф и Седой вышли во двор. Ночь была холодной.
— Юзеф, — спросил Седой, — когда ты в последний раз видел Андрея?
— Андрея? Позавчера. А что?
— Погоди. Где ты его видел?
— В Кракове.
— Это ясно. Где именно?
— Возле магазина пана Алоиза.
— В какое время?
— В три часа.
— Он был пьян?
— Что ты... Нет...
— Сколько денег ты ему передал?
— Тысячу, как обещал.
— Куда он пошел после?
— Не знаю. Я смотрел, чтобы за мной не было слежки. А в чем дело?
— Погоди. Во что он был одет? Не в немецкую форму без погон?
— Нет. Он был одет в серый костюм.
— Серая рубашка с красным галстуком?
— По-моему, да... Наверняка да.
— Вот так штука...
— А что случилось?
— В пять часов его видели входящим в абвер. В девять часов он вышел оттуда.
— Не может быть... Ведь... он русский разведчик.
— А до часу ночи он пил в казино для немецких офицеров с полковником абвера Бергом.
— Что ж мне, пора уходить в лес?
— Ты два раза передавал ему деньги?
— Да.
— Он тебе не говорил, кто он такой?
— Нет. Он просто сказал, что пришел от тебя.
— А я для вашей семьи не столько часовщик, сколько самогонщик. Ты с ним не говорил ни о чем?
— Никогда.
— Как бы не пришлось менять квартиру мне... Ты вне игры, он не знает, кто ты и откуда. Передавал деньги за самогон моему человеку: это убедительно. Ай-яй-яй, какая штука получается...
— Ты запрашивал красных?
— В лесу кончилось питание для рации. Ладно, иди проигрывай деньги немцу. Завтра утром я к тебе подойду, может, что и прояснится. Во всяком случае: ты передавал деньги моему человеку за самогон, который получал у нас. Для алиби я тебе брошу сегодня письмецо с просьбой остаток вашего долга передать пану Андрею, ясно?
— Хорошо.
Седой сжал руку Юзефу и пошел вниз, к дороге. Он всегда прощался и здоровался, очень крепко сжимая руку, чуть дергая ее на себя, будто борец перед началом схватки.
Юзеф стоял на крыльце до тех пор, пока не затарахтел мотоцикл на нижней дороге: Седой уехал. Юзеф достал сигарету и закурил. Он почувствовал, что руки у него дрожат.

Ни Юзеф, ни Седой не знали, что разведчик Андрей, заброшенный в этот район три месяца тому назад с самолета, имеет кличку «Муха» и что именно к нему должна была выйти группа Вихря.
Коля и Степан Богданов
— Я совершал побег раз сто, — медленно говорил Степан Богданов. Коля слушал его, закрыв глаза. — Сто первый — этот.
Богданов замолчал. Коля слышал, как он полез за куревом. Вдали, на костеле, большие часы прозвонили три раза.
— Утро, — сказал Коля. — Скоро солнце взойдет.
— Спать хочешь?
— Нет.
— Спички дай, мои отсырели. Может, соснем? А? Сволочи, они на допросы выдергивают с шести часов, аккуратисты проклятые...
— Говори дальше, — попросил Коля, — рассказывай все.

«Строго секретно!
27 августа 1944 года.
Вавель.
тел. А. 7 Флора 0607.
Весьма срочно!
Рейхсфюреру СС Гиммлеру.
Документ государственной важности!
Напечатано 4 экземпляра.
Экземпляр № 2.

Рейхсфюрер!
Я посылаю Вам стенограмму совещания у генерал-полковника Нойбута, посвященного вопросам, связанным с решением проблемы очагов славянизма в Европе.
«Нойбут. Господа, существо вопроса, по-видимому, всем присутствующим здесь сегодня знакомо. Поэтому я освобожу себя от тяжкой обязанности обосновывать и теоретически подкреплять, как это любит делать наша официальная пропаганда, необходимость тех акций, которые запланированы. Прошу докладывать соображения.
Мюллер. Я поручил практические работы полковникам Дорнфельду и Крауху.
Нойбут. Боюсь, что фамилии я не запомню.
Мюллер. Дорнфельд и Краух вызваны мной. Они готовы к докладу.
Нойбут. Нет смысла. Видимо, вы, как руководитель инженерной службы, сможете объяснить нам все тонкости. Вопросы, которые, вероятно, возникнут, вы решите позже.
Мюллер. Я готов.
Нойбут. Пожалуйста, мой друг, я — весь внимание.
Мюллер. Форт Пастерник, находящийся в девяти километрах от города, вот он здесь, на карте, оборудован нами в штаб по выполнению акции. Сюда будут проведены электрокабельные прожилины. Старый город, Крепость, Храм, Старый Рынок, Университет и все остальные здания, представляющие собой сколько-нибудь значительную ценность, будут заминированы.
Нойбут. Нет, нет, Мюллер. Такую формулировку наверняка отвергнут в ставке рейхсфюрера. Речь идет обо всех зданиях, всех, я подчеркиваю. Мы — солдаты, а не исследователи, и не нам определять ценность исторических памятников. Акция только в том случае будет действенной, когда будет уничтожено все, а не выборочные объекты. Да и потом, в случае уничтожения выборочным порядком наиболее ценных памятников будущее может обвинить нас в вандализме. Полное уничтожение оправдывается логикой войны.
Бригадефюрер СС Биргоф. Господин генерал, думаю, что вопрос оправдания наших действий в будущем должен больше всего занимать ведомство доктора Геббельса.
Нойбут. Биргоф, после первой мировой войны вам было лет десять или больше?
Биргоф. Мне было семь лет, господин генерал, но я живу будущим, а не прошедшим.
Нойбут. Вам следовало бы родиться язычником на острове Пасхи, а не партийным деятелем в нашей армии. Дальнейшие дискуссии я считаю излишними.
Биргоф. Я высказывал свою искреннюю точку зрения.
Нойбут. Их у вас две? Или больше? Мюллер, продолжайте.
Мюллер. Мы внесем коррективы. Все здания будут заминированы. Центр — в форте Пастерник, охрану которого должны нести войска СС, может в любую необходимую минуту поднять Краков на воздух. В целях маскировки мы проведем несколько рвов якобы в целях ремонта водопровода и кабеля. Это позволит нам ввести в заблуждение возможных красных агентов, а также местное националистическое подполье.
Нойбут. Между прочим, Биргоф, я плакал слезами восторга в Лувре. Я бы возражал против этой акции, если бы не отдавал себе отчета в том, что она необходима как военное мероприятие.
Биргоф. Какие мины вы думаете употребить? Не может ли случиться так, что Краков взлетит на воздух в то время, когда наши солдаты будут спать в кроватях?
Мюллер. Поляки не пойдут на самоуничтожение.
Нойбут. Вы плохо знаете поляков.
Биргоф. По-моему, мы забываем, что в нашей стране существует такая организация, как СД и гестапо.
Мюллер. И армейская контрразведка.
Биргоф. Военная разведка — довольно шаткий институт, я никогда не скрывал своего скептического отношения к этой организации.
Нойбут. Вы забываетесь, Биргоф.
Биргоф. Простите, генерал, но партия меня учит правде. И я не намерен лгать вам, великому полководцу.
Мюллер. Вы против того, чтобы операцию курировала армейская контрразведка?
Биргоф. Да. Я убежден, что курировать эту акцию должны гестапо и СС.
Нойбут. Хорошо, я надеюсь, СД работает в контакте с инженерным ведомством?
Мюллер. Да, наши друзья из тайной полиции получают информацию ежедневно и оказывают нам немаловажную помощь.
Нойбут. Соображение Биргофа мне представляется в высшей мере серьезным. Поэтому максимальный контакт с гестапо, максимальный.
Мюллер. Да, господин генерал, непременно.
Нойбут. Как будут охраняться те девять километров, что идут от города к Пастернику? Если вы расставите солдат, это будет по меньшей мере смешным.
Мюллер. От города к форту пойдут семь каналов с проводами: пять в качестве маскировки, один канал — связь и один — в бронированном футляре — канал взрыва.
Нойбут. Разумно, хотя и обидно: страховаться с такой тщательностью, будто речь идет о вражеском тыле, а не о нашем. Что еще?
Мюллер. Вот графическое решение вопроса — схемы, карты, выкладки и один довольно интересный подсчет: на восстановление Кракова потребуется более ста миллионов долларов.
Биргоф. Странно, почему расчеты велись в долларах. Можно подумать, что рейхсмарка — это не валюта.
Нойбут. Биргоф, вы стараетесь казаться самым верным сыном Германии из всех присутствующих здесь. Право, это смешно. И не очень умно. Человека украшает скромность, юмор и сдержанность. Послушайте совета старого солдата... Пригласите полковников Дорнфельда и Крауха, я хочу пожелать им успеха.
Мюллер. Господин генерал, вы не обещали запомнить их фамилии. (Оживление, смех.)
Нойбут. Бич штабиста — это его память».
С подлинным верно: бригадефюрер СС Биргоф.
Эта шифровка пришла к Гиммлеру в тот день, когда один из офицеров СС, известный в Москве как полковник Всеволод Владимиров, или Максим Максимович Исаев, выехал в Швейцарию по специальному заданию Кальтенбруннера: помочь людям из шестого отдела Имперского управления безопасности нащупать контакты с Западом, опираясь на посредническую деятельность представителя ордена Иезуитов. Поэтому содержание стенограммы совещания у Нойбута, а также планы и схемы минирования Кракова прошли мимо него и были сразу же переданы в стальные сейфы личного архива Гиммлера.
Вот так «Муха»!
— Где ваши спутники?
— Я был заброшен для выполнения специального задания.
— Где ваши спутники, спрашиваю я! — устало повторил шеф отдела III-A.
— Поясняю: я был заброшен для выполнения специального задания. По-моему, у вас должно быть известно, что разведчиков Генерального штаба забрасывают в тыл к вам, как правило, поодиночке, если задание стратегического характера.
— Пожалуйста, подробно расскажите нам про те задачи, которые были поставлены перед вами командованием.
— Меня удивляет ваша манера вести допрос, — сказал Вихрь и потянулся за сигаретами, лежавшими в плоской металлической коробочке. — Либо вы не верите ни единому моему слову, либо вы не хотите слушать меня внимательно. Я уже показал вам, что начиная с тринадцатого июня каждый вторник, четверг и субботу я должен появляться на краковском рынке возле торговцев, продающих корм для голубей. Я должен ходить от фонтана до магазинчика церковных принадлежностей, который расположен в угловом здании крытого рынка.
— Принесите фотографии рынка, — попросил шеф своего длинного помощника.
Длинный внимательно посмотрел на шефа. Тот сказал:
— Да, да, боже мой, вы что, забыли, где они лежат?
Длинный вышел из кабинета. Шеф, помедлив, вышел следом за ним. Через мгновение он вернулся.
— Простите, — сказал он, — речь шла о нумерации наших сейфов.
Когда длинный вернулся, он, словно хороший картежник, разбросал перед Вихрем несколько больших фотографий. Высокий собор, широкая площадь, торговцы кормом для голубей, фонтан.
— Ну, пожалуйста, — сказал шеф, — вот площадь Старого Рынка, покажите ваш маршрут.
Вихрь аккуратно разложил перед собой фотографии, долго рассматривал каждую, а потом, удивленно подняв брови, сказал:
— Или у вас дрянные фото, или вы хотите меня провести на мякине. Это же не Краков.
— А вы что, уже бывали в Кракове ранее?
— Нет.
— Откуда вы знаете, что это не Краков?
— Потому что я достаточно серьезно готовился к этой операции. Вы мне подсунули липу.
— Гюнтер, — спросил шеф, — неужели вы все перепутали?
Длинный стал переворачивать фотографии. Он внимательно разглядывал номера, проставленные на обратной стороне.
— Ерунда какая, — сказал он, — по-видимому, это площадь Святого Павла в Братиславе. Сейчас я принесу Краков.
— Не стоит, — сказал Вихрь. — В конце концов я могу вам нарисовать план Старого Рынка, и вы сверите его с подлинником.
— Хорошо, хорошо, — сказал шеф и достал маленькую зубочистку. — Давайте двинемся дальше. Только, прошу вас, говорите медленно, а то моему коллеге все же трудно переводить.
— Я должен по вторникам, четвергам и субботам, начиная с тринадцатого и по двадцатое июня, ходить утром среди продавцов корма и спрашивать каждого молодого мужчину в черной вельветовой куртке и в серых брюках: «У вас нет хорошего корма для индеек?» Наш человек должен ответить мне: «Теперь корма для индеек крайне дороги; видимо, вы имеете в виду индюшат...» Этот человек даст мне явки, связи и радистов.
— Кличка связника?
— Связник без клички, его должен определить пароль и отзыв.
— Погодите, разве вам не известно, что его кличка «Муха»?
— Что, что?!
— Могли бы и побледнеть, — сказал длинный. — Хотя некоторые краснеют. Цвет не суть важен, важна реакция.
— Увы, я не знаю никакого Мухи.
— Ну что ж... Это нетрудно проверить. Через полчаса Муха будет здесь.
«Я поступал правильно, — медленно думал Вихрь после того, как его отвели в подвал и посадили в махонькую холодную камеру без окон. — Другого выхода у меня не было. Вася спасся в Киеве, когда он вывел себя с их охранниками «на связь» в центр киевского рынка. Раз в неделю, а то и чаще они там устраивают облаву. Это мой единственный шанс. Васька тогда спасся таким образом. Они обязательно должны устраивать облавы на толкучках, это у них такая инструкция, а немец под инструкцией ходит, она для него вроде мамы родной. Видимо, гестапо не станет связываться с полицией, чтобы отменять облавы на рынках. Разные ведомства, свои законы, свои инструкции — это тоже мой шанс. Но Муха... Если он провалился, тогда начинается общий провал. Два дня тому назад я сидел на радиосвязи с ним, он передавал информацию в центр Бородину. Если его взяли сразу после радиосеанса, неужели он сломался за три дня? Его кличку знал только Бородин и я. Ключ к коду? Вряд ли гестапо могло засветить наш код, это исключается. Почти наверняка исключается, так будет точнее. Муха меня в лицо не знает. Стоп! Он знает только, что к нему должен подойти человек в синем костюме, с кепкой в руке и с белым платком в другой. На мне синий костюм. Платок они наверняка нашли в портфеле. Кепка. Где кепка? Они привезли меня без кепки. В портфеле ее тоже не было. Так. Я лег спать, подложив кепку под голову? Нет. Под головой у меня был плащ. Ну-ка, вспоминай, — приказал себе Вихрь, — вспоминай по минутам, что было ночью. Я пошел с дороги вниз, думал ночевать в низине. Провалился в какую-то бочажину, начиналось болото. Я поднялся и пошел обратно и решил уйти через дорогу вверх, там, думал я, будет сухо, там можно хорошо переночевать. По-моему, я пришел на место, где меня взяли, без кепки. Видимо, я потерял ее, когда провалился и вылезал из ямы. Кепка мне чуть велика, я не заметил, как она соскочила. Так? Наверное, так. Это на счастье... Как мне себя вести с Мухой, если тот человек, которого они мне подсовывают, действительно Муха? Хотя, не зная настоящего Мухи, они не смогут подобрать похожий типаж. Я ж помню фото. Длинный, красивый парень, смуглый, скуластый, с большими бровями, сросшимися у переносицы...»
Вихрь не успел додумать всего, потому что его вызвали на допрос не через полчаса, как обещали, а через пятнадцать минут.
— Вы знаете этого человека? — спросил шеф, указывая глазами на Муху.
Вихрь сразу понял, что перед ним в кресле Муха. Скуластый, высокий, бровастый парень в модном костюме — накладные карманы, материал елочкой, большие подложные плечи, хлястик, в карманчике у лацкана — уголок платка.
— Нет, этого человека я не знаю.
— А вы? — обратился шеф к Мухе.
— Не встречались, — ответил тот, помедлив. — По-моему, я там его не видел.
— Кто к вам должен был прийти на связь и где? — спросил шеф Муху.
— В селе Рыбна, возле костела.
«Все, — спокойно подумал Вихрь, — он сволочь, он продался...»
— Во что он должен быть одет?
— Кто?
— Человек от Бородина.
«Все, — снова подумал Вихрь, — он развалился до конца, если сказал им про Бородина. Он сволочь, вражина, продажная тварь... А если он и раньше был с ними?»
— В синем костюме, в кепке и с белым платком в левой руке.
Шеф подмигнул Вихрю и сказал:
— Все сходится, а? Синий костюм, платок в портфеле чистенький...
Вихрь хмыкнул:
— У меня и кепка была, когда я выбрасывался. Коричневая, в красную прожилочку. Кстати, какого цвета должны быть туфли у человека, который шел к вам на связь? — спросил Вихрь Муху.
— Про цвет ботинок мне не сообщили.
— Ну?
— Нет, не сообщили.
— Вы в каком звании? — спросил Вихрь.
Он задавал вопросы очень быстро, и Муха так же быстро ему отвечал.
Длинный гестаповец с трудом успевал переводить вопросы и ответы своему шефу.
— У меня нет звания.
— То есть?
— Меня забросили, потому что я был связан с львовским подпольем, выполнял их поручения.
— Что-то вы финтите, милый, — сказал Вихрь. — Я в разведке не первый день, но, насколько мне известно, командование цивильных в тыл не засылает. Это во-первых. Во-вторых, я не верю вашим данным про синий костюм — только лишь. Мы всегда довольно тщательны в описании внешних данных разведчика. Мне, например, известно, что человек, который будет со мной на связи, должен быть одет в вельветовую черную куртку, серые брюки, заправленные в немецкие солдатские сапоги с голенищами раструбом...
Шеф сказал:
— Вы в прошлый раз не уточнили деталь с сапогами.
— По-моему, я имею дело не с приготовишками от контрразведки...
Длинный и шеф переглянулись.
— И тем не менее, — сказал шеф, — ваш связник знает вас в лицо?
— По-видимому.
— Почему вы так думаете? Если Муха не знает в лицо своего резидента, то почему «вельветовая курточка» обязан знать о вас?
— Потому что «вельветовая курточка» — офицер Красной Армии и ему полностью доверяло руководство.
Вихрь теперь играл на том, чтобы посеять в гестаповцах недоверие к Мухе. Он играл точно, хотя не знал всех скрытых пружин, которые помогали ему в той точной и единственно возможной сейчас игре. Дело заключалось в том, что сейчас давала себя знать давнишняя вражда между военной разведкой Канариса и ведомством Кальтенбруннера. А Муха как раз и попал в эти жернова: на него своими каналами вышел полковник абвера Берг, а он, не зная всех тонкостей этой давней вражды между абвером и гестапо и считая гитлеровцев единым, слаженным государственным организмом, пришел в гестапо — между встречами с Бергом, который, во-первых, никогда не ходил в форме, а во-вторых, говорил по-русски как русский, потому что в тридцать втором году окончил химический факультет МГУ. Гестапо, естественно, узнало о встречах Берга с Мухой, и поэтому всякая компрометация этого агента входила в перспективные планы гестапо: потом, позже, при случае, дать Бергу подножку — мол, работает либо с заведомым дезинформатором, либо с дезинформатором невольным, либо с бесперспективным с оперативной точки зрения человеком, не представляющим никакого интереса.
— Мне тоже доверяло руководство! — сказал Муха обиженно. — Меня сам Бородин провожал!
— Как фамилия Бородина? — спросил Вихрь спокойно и с улыбкой.
— То есть как фамилия? Бородин.
Шеф и длинный снова переглянулись. Вихрь рассмеялся.
— Милый мой, — сказал он, — у разведчика не может быть одна фамилия.
— А какова настоящая фамилия полковника Бородина? — спросил шеф Вихря.

Шесть дней назад при случайной бомбежке погиб полковник Валеев, заместитель Бородина. Все нити, которые могли вести к нему, были оборваны его смертью, тем более что он только осуществлял подготовку, учебу и заброску людей в тыл. Называть фамилию с потолка было нельзя: где гарантия, что у гестапо не было хотя бы нескольких точных фамилий наших разведчиков из штаба?
— Фамилия Бородина Валеев. Алексей Петрович. Полковник, выпускник академии Генштаба.
— Подождите в приемной, — сказал шеф Мухе.
Муха вышел. Шеф подвинул Вихрю сигареты и зажигалку.
«Надо, чтобы эти дни Муха был со мной, — подумал Вихрь. — Не дай бог, если он эти дни будет торчать у костела. Коля или Аннушка могут пойти к нему на связь...»
— Хорошо бы, если Муха пошел со мной на рынок.
— А кто сказал, что вы пойдете на рынок? — спросил шеф.
— Вас интересует связник в вельвете...
— Разумно. Только почему вы думаете, что мы не сможем его взять без вашей помощи?
— Вы бывали на Старом Рынке? — спросил Вихрь.
— Бывал.
— Сходите еще раз и посчитайте, сколько вы там встретите людей в черном вельвете, серых брюках и немецких солдатских сапогах раструбом. Надеюсь, вы, засылая своих людей к нам, одеваете их не как попугаев, а так, чтобы они были похожи на тысячи окружающих их. Не так ли?
— Почему вы так откровенны с нами?
— Потому что я проиграл.
— Проигрывая, ваши люди кричат, бранятся и стараются плюнуть в лицо.
— Этим своим вопросом вы хотите унизить меня? Или просто оттолкнуть?
— Не понял, — сказал шеф и попросил длинного: — Что он имеет в виду, пусть объяснит подробно.
— Все довольно просто, — сказал Вихрь. — Если я буду молчать, меня уберут после пыток. Если я стану говорить, я имею шанс погибнуть без пыток. Если же я подтвержу свои показания человеком со связями и явками, я буду выгоден вам в вашей контригре. Вот и все. Муха мне нужен только для того, чтобы он подстраховал меня: вдруг он уже встречался с этим человеком в вельвете, кто знает?
— У Мухи свои задачи, — сказал шеф, — он ждет своих гостей.
«Значит, он караулит наших возле костела, — понял Вихрь. — Все будет решать случай и только случай. Какая глупость: говорят, случайностей не бывает. Все состоит из случайностей. Все. И я сейчас надеюсь только на случайность. Конечно, они пустят меня на рынок — это очень редко, когда наши люди перевербовывались ими, это для них радостное ЧП. И то, что он сказал мне про задачи Мухи, — явный симптом его внутреннего согласия с моим предложением. Он сейчас начнет играть со мной. А я уже выиграл, теперь только надо разумно держаться».
— Давайте-ка отвлечемся, — сказал шеф, — давайте побеседуем о вашем жизненном пути. Меня интересует все относящееся к вам, начиная с сорок первого года.
Вихрь похоронил многих людей, своих друзей по борьбе. Он знал подполье Днепропетровска и Кривого Рога и помнил имена тех, кто погиб в гестапо. Значит, эти имена шеф мог перепроверить, запросив архивы. Многие товарищи Вихря по фронтовой разведке погибли, но остались их клички и легенды. Вихрь решил обратиться к мертвым друзьям. Друзья, даже мертвые, обязаны спасти живого.
— Как вам будет угодно, — сказал Вихрь. — Я могу рассказывать или лучше записать на бумаге?
— Пишите, — сказал шеф. — Будет неплохой материал для контрпропаганды на красные войска по радио.
— Во-первых, этим вы погубите меня как вашего возможного агента. Во-вторых, вы погубите моих близких.
— О ваших близких, об их адресах, именах, отчествах и годах рождения мы будем говорить позже. Вот вам бумага и перо. Мой коллега проведет вас в тихую комнату, где вам никто не будет мешать. К сожалению, наши стенографистки не знают русского языка, я лишен возможности облегчить ваш труд. До вечера.
Ночной разговор
Всю ночь Степан Богданов рассказывал Коле свою одиссею. Его взяли в плен ночью двадцать второго июня контуженным. Потом были лагеря, голод, пытки, побег. Сорок дней Степан шел через всю Германию на восток, в Польшу. Попался он случайно: ночью в маленьком селении обворовал магазин — замерзал в своей робе да и от голода шатало. Оделся во все теплое, взял колбасы, забрался в кустарник около реки и не сдержал себя — набросился на еду. Свалила дизентерия. Здесь, в бреду, его и нашли мальчишки из гитлерюгенда.
— Я уж потом узнал, где я был, — говорил Степан. — Помнишь, мы на уроке географии у Андрея Васильевича к Германии зубы пририсовали на карте? Возле Бреслау? Там меня и взяли. А шел я из Баварии, с шахты «Мария».
— Ну? Дальше?.. — спросил Коля. — Что дальше-то?
— Дальше хуже. В гестапо меня держали месяца три. Следователь у меня был Шульц. Мордастый такой, краснорожий... Они на моем ворованном костюме споткнулись. Он был сшит на немецкой фабрике, а материал-то наш — с «Большевички». Ну, они меня и начали мотать — мол, ты чекист, заброшен на связь. Шульц меня все донимал, чтоб я на каком-то процессе выступил как советский офицер, разведчик... Потом в госпитале валялся, а после они меня власовцам перепульнули, в Восточную Пруссию. Никак не верили, что я просто пленный, сбежал из лагеря. А фамилию свою мне говорить тоже нельзя: я на шахте с мишенью на спине ходил, как штрафник... Ну вот... Привезли меня, значит, в контрразведку к Власову...
— А как ты попал сюда? — спросил Коля после долгого молчания.
— Расскажу... Погоди... А ты зачем? У тебя ж документ есть. Ты зачем сюда пришел?..
«Если люди так врут, тогда надо пускать пулю в лоб, — думал Коля. — Не может быть, чтобы так человек исподличался. Но ведь я знаю его по Москве. Он друг мне. Я знал его лет десять».
— Я попал сюда по дурости, — соврал Коля. Он не смог себя заставить сказать Степану правду. Долг жил в нем помимо его самого. «А может, это никакой не долг, — думал Коля, — может быть, просто я сейчас подличаю и продаю самого себя, потому что незачем играть в нашу игру, если никому не веришь, а особенно другу».
— Я боюсь, они меня прижмут, если ты не...
— Это как?
— Ну, если ты скажешь им, что знал Родиона Матвеевича Торопова...
— Ты по документу Торопов?
— Да.
— А если документ — липа?
— Я этого и боюсь — тебя завалю. Я не обижаюсь на тебя, — улыбнулся Степан, — я понимаю, откуда ты. Как только ты не обернулся, я сразу понял.
— Ты верно понял, — сказал Коля и глубоко выдохнул мешавший все время воздух. — Ты все верно понял, дружище Родька... Что у него было еще в документах?
— А ничего. Аусвайс из Киева — и все.
— Слушай... Будешь говорить, что, мол, из Киева ты уехал в Минск... Тебя еще ни разу не допрашивали?
— Нет. Он тебя держал, я был в предбаннике. А потом он ушел спать, тебя в барак, ну и меня тоже.
— Ладно. Попробуем.
Коля понимал, что сейчас он идет на преступление, рассказывая свою легенду. Но он не мог поступить иначе. Он обязан был поступить только так и никак иначе, потому что он не имел права подписать своими руками смертный приговор другу, с которым он рос в одном дворе, жил на одной площадке и учился в одном классе.
— Ты жил в Минске, на Гитлерштрассе, четыре, а потом переехал на Угольную, в дом семь. В этом доме была парикмахерская Ереминского, но ты про это не говори сразу. Они тебя сами начнут спрашивать, потому что у них в деле есть мой адрес, понимаешь? Они тебе наверняка дадут очную ставку со мной. Я тебя не узнаю — мало ли проходило через меня клиентов! Ты скажешь, что это мастер, работавший возле большого окна, под вывеской «Мастерская Ереминского»: мужчина с трубкой в зубах и женщина, завитая, как баран. Я, со своей стороны, подтвержу эти твои показания. Ясно?
— Наверное, я сволочь, — сказал Степан. — Наверное, я не имел права тебя просить.
— Видимо, я не имел права соглашаться тебе помогать, — сказал Коля.
— Погоди, а как тебя зовут?
— Это не суть... Ты же не знаешь, как меня зовут, — для них во всяком случае.
— А если я не сыграю? — спросил Степан. — А вдруг я не сыграю?
Встретились
День был солнечный. Яростную голубизну неба подчеркивали длинные белые облака. В безбрежную высоту уплывал медленный перезвон колокола.
«Совсем другой звук, — думала Аня, прислушиваясь к перезвону, — какой-то игрушечный, не взаправдашний, не как у нас, словно музыкальный ларец. Люди такие же, только в шляпах, а у женщин вязаные чулки. А колокола совсем другие».
Когда большие двери костела, окованные металлическими языками, теперь уже проржавевшими, чуть приоткрывались, пропуская людей, до Ани доносились тугие, величавые звуки органа.
Аня стояла под навесом магазинчика. Длинный навес прятал ее от солнца, и к тому же она могла наблюдать за площадью так, что ее почти не было видно, а ей было видно все.
Она пришла сюда к девяти часам, за час до того времени, как было условлено. Аня знала, что следует заранее прийти на место встречи: час даст ей возможность свыкнуться с обстановкой; час поможет ей заметить подозрительное; час поможет ей спокойно подготовиться к той минуте, когда она подойдет к молодому мужчине в немецкой военной поношенной форме без погон и спросит его: «Простите, пожалуйста, вы здесь старушку с двумя мешками не видели?»
Аня определила для себя, что она не выйдет к человеку в форме, если увидит двух или трех людей, которые, возможно, будут прогуливаться в разных концах площади, сидеть на телегах перед костелом или просто прохаживаться взад и вперед без дела. Аня понимала, что она выбрала для себя три совершенно случайных варианта страховки. Гестаповцы, она прекрасно понимала, могут быть спрятаны и в костеле, и в домах, окружающих площадь, и, наконец, они могут сидеть в машинах где-нибудь неподалеку и только дожидаться условного сигнала, чтобы взять ее и Муху, как только они увидятся. Аня все это понимала, но ей казалось, что следует подстраховаться хотя бы в пределах тех возможностей, которые она имела, и в пределах того опыта, который у нее был. Она не могла и предположить, что Муха может быть перевербован, и что на встречу к ней он придет один, и что поведет ее на хорошую квартиру и поможет откопать и принести сюда рацию — и все это не по своему разумению, а по плану, заранее разработанному полковником Бергом.
Без четверти десять Аня увидела молодого парня в кожаной расстегнутой куртке. Он шел по площади как гуляка, заломив кепку на затылок, в руке букет полевых цветов, ноги обуты в щегольские краги.
Парень прогуливался неторопливо, поглядывая по сторонам. До середины площади он не доходил, а стремительно поворачивался и уходил в маленькую улочку — в ту самую, через которую пришла в Рыбну Аня.
«Там парикмахерская, кафе и два магазинчика, — вспомнила Аня, — машине там негде стать, потому что посредине большая лужа, видимо, очень вязкая, а выезд на проселок, который ведет к шоссе, слишком крутой. И потом, что это я запсиховала? Я жду двух или трех гуляк — тогда надо будет думать...»
Парень в кожанке то уходил с площади, то появлялся снова, возле ворот костела поворачивался и быстро скрывался в переулке. Аня подождала до десяти, потом вышла из-под козырька и неторопливо пошла в переулок следом за парнем. Он шел по деревянному тротуару и нюхал цветы. Возле парикмахерской он постоял минуту, после повернулся и двинулся навстречу Ане к площади. Когда открылась дверь парикмахерской и оттуда вышел мужчина в потрепанной немецкой форме без погон, парень, словно бы увидел это затылком, остановился и начал потуже застегивать краги. Он застегивал краги до тех пор, пока человек в немецкой форме не прошел мимо него на площадь.
«За ним следят, — решила Аня, — это он, это Муха, за ним слежка. Что делать? Если я подойду к нему, значит, нас поведут двоих».
Через пять минут к парню в крагах подъехал на велосипеде мальчишка в коротких штанах и в майке-безрукавке. Они поздоровались, мальчишка слез с седла, парень в крагах посадил его на багажник («У нас на раме ездят», — успело мелькнуть у Ани), и они уехали с площади.
«А я-то с ума сходила, — сказала себе Аня, — вот сумасшедшая».
Она не обратила внимания на девушку, которая вышла на площадь с той улицы, куда только-только укатил на велосипеде парень в крагах с мальчиком на багажнике.
— Простите, — сказала Аня и откашлялась, потому что у нее запершило в горле, — вы тут старушку с двумя мешками не видели?
— Не видел я никакой старушки, — ответил мужчина рассеянно.
Аня несколько мгновений смотрела ему в глаза, а потом повернулась и пошла через площадь к костелу.
«Он решил не идти со мной на контакт. Почему он должен идти на контакт со мной, когда он ждет человека в синем костюме? Что же делать, а? Объяснять ему? А вдруг это не он? Он. Наверняка он. Он ответил мне по-русски. Дурак! Зачем он отвечал мне по-русски, если не хочет засветиться? Машинально? Разве ж так можно?!»
— Пани! — крикнул мужчина у нее за спиной. — Чекайте, пани!
Он подбежал к ней, запыхавшись. Лицо его было бледно, губы — Аня очень четко увидела это — пересохли и потрескались, сделались чешуйчатыми, как у мальчишек после первых заморозков, когда они сосут сосульки и заедают их снегом.
— По-моему, она недавно уехала с попутной машиной, — сказал мужчина, — уехала та старуха, понимаете? С попутной машиной уехала...
Они быстро пошли вперед — он на полшага перед ней, чтобы заглядывать ей в лицо, он прямо-таки впился глазами в ее лицо, а она, торопясь, шагала за ним. Ей казалось, что он так жадно смотрит в ее лицо, потому что она оттуда, с Большой земли, и поэтому она улыбалась ему. А он смотрел на нее так жадно, потому что она была хороша, очень хороша, и вдруг он представил себе, что станет с этим лицом, когда она очутится там, где должна будет очутиться вскоре.
Аня оглянулась, с трудом оторвавшись от его воспаленных глаз с покрасневшими белками. Улица была пуста. Вернее, по улице шел один человек, но это была девушка, совсем еще молоденькая. На нее Аня не обратила внимания. А ведь от этой молоденькой девушки будет зависеть ее жизнь в эти ближайшие часы и дни.
Муха привел ее в маленький домик на окраине Рыбны. В домике было две комнаты. В одной, с небольшим окном, выходившим на улицу, жила глухая старуха, а в большой комнате с тремя окнами, заросшими плющом и диким виноградом, было прибрано и пусто, как после покойника.
— Здесь будешь жить, — сказал Муха, — кроватка, видишь, какая? С пружинами, спи, как дома. Отдохнешь? Или поговорим? Где остальные?
Аня присела на край кровати и сказала:
— Знаешь, я полчаса полежу, а то, пока тебя ждала, совсем выдохлась.
Она сбросила туфли и подтянула к голове подушку. Тело ее стало тяжелым и словно бы чужим. Аня увидела со стороны свое тело, и ей стало вдруг беспричинно и пронзительно жаль себя.
«Ничего, — подумала она, — это бабье, это можно перебороть. Главное, я его встретила. Двое — не одна, теперь все в порядке».
С этим она и уснула. Муха сидел возле окна, смотрел на спящую девушку, на ее сильные ноги, на красивое и спокойное во сне лицо, на грудь, видную в вырезе кофточки, — он смотрел на человека, обреченного им на гибель, и тихонько похрустывал пальцами; каждым в отдельности, сначала первой, а потом второй фалангой. Звук был такой, словно кто-то щелкал орешки.
Муха сидел недвижно, как изваяние. Он должен был сидеть здесь до тех пор, пока эта девушка не проснется и не скажет ему, где рация и шифры. Потом они привезут все это сюда, и он будет поставлять ей дезинформацию, и она начнет передавать дезинформацию в центр Бородину, а потом надо будет найти того, кто выброшен вместе с ней, и сделать так, чтобы он встретился с Бергом именно в тот миг, когда его можно будет взять «с поличным». Что дальше будет — это уже Муху не волновало. Они после отправят его в тыл, в Германию, подальше от войны, от ужаса и крови. Хватит с него. Хватит с него того, что он видел. Хватит с него бессонницы, страха и надежд, которым не суждено сбыться. У него будет маленькая автомастерская, маленький коттедж, где не пахнет керосинками и щами, и маленькая машина «ДКВ». Больше ему ничего не надо. Ничего. Он все время чувствовал у себя на затылке чужие глаза — с того часа, как выбросился здесь. Он больше не мог так, не выдерживали нервы. Ему предложили это маленькое дело. И он согласился. Согласился потому, что не мог поступить иначе: сдавали нервы. Хватит с него, хватит.
Первый четверг
Посредине Кракова поразительный в своей средневековой красоте Старый Рынок. Два костела, выложенная каменными плитками площадь, крытые ряды Сукеницы, снова площадь, устланная серыми плитами, а вокруг двух- и трехэтажные дома с островерхими черепичными крышами. Дома еще до войны были выкрашены в разные цвета — желтые, красные, серые, но теперь краска выцвела, местами облупилась, и поэтому площадь была не игрушечно-средневековая, как раньше, а казалась искусственно перенесенной сюда из давно ушедших веков.
С раннего утра площадь Старого Рынка гудела: здесь была самая крупная толкучка — меняли костюмы на сало, полотна Матейко на яйца, бриллианты на самогон, оккупационные марки на довоенные злотые, сапоги на табак... Чего здесь не меняли только в те годы!
Этот четверг ничем не отличался от всех остальных дней: так же было людно, тревожно и душно. Так же через каждые полчаса трубач на костеле высовывался на пятидесятиметровой высоте в окошко и играл на длинном средневековом серебряном горне позывные тревоги. Он играл до середины, резко обрывая пронзительно чистый мотив. Так было многие столетия; предание рассказывает, что трубач увидел из своего окошка татар, которые двигались к городу сплошной пыльной лавиной. Он протрубил тревогу, но не успел допеть свою песню до конца: его пронзила стрела. С тех пор каждые полчаса трубач и днем и ночью обрывает свою песню тревоги.
Было жарко. Вихрь, пробираясь сквозь толпу, заметил, что босой паренек, менявший дамские ботинки на хлеб, не мог стоять на горячих плитках — все время переступал с ноги на ногу, поджимая пальцы, и норовил подольше продержаться на пятках: не так жгло ступни.
Вихрь шел медленно, разглядывал людей, собравшихся здесь. Рядом с ним шел гестаповец, переодетый под слепца — весь в черном, с синими очками на курносом веснушчатом носу.
Когда Вихрь посмотрел на него в гестапо, ему стало весело. «Болваны, — подумал он, — у слепца никогда не может быть такого аккуратного курносенького веснушчатого лица. Слепота всегда накладывает отпечаток трагизма и доброты на лицо человека. А этот румяный и сытый. Болваны».
Второй гестаповец шел справа, чуть поодаль. Он был одет под крестьянина. Третий шел впереди и часто оглядывался, словно отыскивая кого-то в толпе. Пять других сотрудников гестапо заняли ключевые позиции вокруг рынка: на перекрестках улиц, так, чтобы видеть друг друга и обеспечить преследование, в случае если русский попробует бежать. О том, что рынок будет оцеплен, Вихрь догадывался, хотя про этих пятерых ему, естественно, ничего не говорили перед выездом из гестапо.
Корм для голубей продавали в основном старухи. Они держали в скрюченных пожелтевших пальцах маленькие кульки, свернутые из старых, желтых газетных листов.
Вихрь впитывал людскую речь. Он испытывал острое чувство счастья, слушая голоса людей. Он не должен был никому и ничего отвечать. Каждый ответ в гестапо дорого стоил ему. Ответ должен быть быстрым, непринужденным и правдивым настолько, чтобы при возможной проверке оставался путь для двоетолкования. Ночью после допросов он не мог спать, потому что заново «прокручивал» в памяти это свое «кино». Он вспоминал каждую интонацию шефа, он вспоминал, в какой последовательности они задавали ему вопросы, что он им отвечал, где были паузы, какие ответы могли оказаться после анализа поводом к новым вопросам. Он отмечал для себя, какой круг вопросов они еще не затрагивали, прикидывал, что их должно интересовать в первую очередь, и готовил приблизительные легенды для наиболее вероятных ситуаций.
Слепец толкнул Вихря в бок.
Вихрь неторопливо обернулся. Слепец кивнул головой на молодого парня в черной вельветовой куртке, в серых брюках, заправленных в сапоги. Парень держал в руках кульки с кормом для голубей.
Очная ставка
Старик в военной форме теперь был не один. Рядом сидел человек в сером штатском костюме. Коля понял, что этот из гестапо. Он не ошибся. Старик офицер сказал:
— С вами будет беседовать господин из отдела по перемещению иностранной рабочей силы.
«Знаю я эту рабочую силу, — усмехнулся про себя Коля. — А рожа-то с похмелья...»
— Очень приятно, — сказал он, — а то я сижу-сижу, уж волноваться начал.
— Волноваться вредно, — сказал штатский, — особенно такому здоровому молодому человеку, как вы.
— Я волнуюсь не по своей доброй воле, — улыбнулся Коля.
— По нашей? — тоже улыбнулся штатский.
— Да уж не по своей.
— Ну хорошо... Оставим это. Где бы вы хотели работать? В какой отрасли хозяйства нашего народного государства?
— Видите ли, я получил много профессий за последние три года. Я уже их перечислял.
— Да, я в курсе. Вы оборвали цикл занятий на физическом факультете уже ближе к завершению или в середине?
— В середине. Да, пожалуй, в самой середине.
— А как у вас с языком?
— Скорее плохо, чем хорошо. Я и в школе получал посредственные оценки по немецкому языку.
— Да?
— Теперь жалею. Но у нас плохо учили немецкому.
— Совершенно верно. Мне рассказывали, что в ваших школах вообще не проходят произношения.
— В том-то и дело. А самому заниматься было трудно: времени не хватало, есть хотелось, а не подхалтуришь — не поешь.
— Вы веселый молодой человек. Вас зовут...
— Андреем... Яковлевичем...
— Яковлевич... Вообще-то довольно еврейское отчество.
— Яков? Ну что вы!.. У вас самих много Яковов. У меня был знакомый немец: Якоб Ройн, фельдфебель.
— Откуда этот Ройн?
— По-моему, из Берлина. Точно я не помню.
— А отчество вашего отца?
— Иванович. Яков Иванович.
— Откуда он родом?
— Потомственный москвич.
— Где жил?
— Я?
— Отец.
— Вместе с нами.
— Это вы уже написали. Меня интересует, где он жил до того, как вы приехали на вашу квартиру?
— Я не помню... Где-то на Палихе, а точно не помню, не интересовался.
— Скажите мне вот что, — растягивая гласные, сказал гестаповец, — где вы работали в Минске?
— В парикмахерской Ереминского.
— Опишите мне подробно внутренний вид парикмахерской.
— Значит, так... Длинная комната, в ней кресла — вот и все...
— Сколько было у вас кресел?
«Они мотали Степку, теперь проверяют на мне. Но Степка говорил, что мотал его один старик, почему пришел штатский? Степка наверняка сидит в темной комнате, они его выдерживают — психологи чертовы. Но почему пришел гестаповец? Неужели Степка погорел? Или погорел я? Не может быть! Он не мог продать меня, не мог!» — быстро думал Коля, машинально отвечая:
— У нас было три кресла.
— Три кресла, — задумчиво повторил гестаповец, — это хорошо, что три кресла... Это отлично, что у вас было именно три кресла...
Он открыл толстую папку, на корешке которой было выведено по-немецки «МИНСК», и стал рассеянно рыться в бумагах.
«Такие номера у нас не проходят, — подумал Коля, — так пугают только дошкольников...»
— Это просто совершенно великолепно, что у вас было три кресла, — снова повторил гестаповец, — а за каким креслом работали вы?
— Когда как...
— Своего кресла у вас не было?
— Чаще всего я устраивался возле большого окна: была видна улица... Интересно, знаете ли...
— Девочки, ножки, юбочки...
— В том-то и дело.
— Сколько вам платили в месяц?
— У нас была понедельная оплата. Хозяин платил нам каждую субботу. Это приказ бургомистра — платить понедельно, разве вы не слыхали?
Гестаповец чуть улыбнулся уголком рта, и Коля понял, что он ведет себя точно: его ловили с разных сторон, и не в лоб, а издалека, на деталях.
— Скажите, пожалуйста, — спросил гестаповец, по-прежнему длинно растягивая гласные, — а какой-нибудь рисунок у вас на окнах был?
— Было два рисунка, — сухо ответил Коля, — вы что, не верите моим документам?
— Какие были рисунки?
— Как всегда на парикмахерских: мужчина и женщина. С фасонными прическами.
— Хорошо... Какой машинкой вы работали? Русской или немецкой?
— Сначала русской, а потом достал немецкую, золингеновской стали.
— Какая лучше?
— Конечно, немецкая.
— Почему «конечно»?
— Потому что фирма.
Гестаповец распахнул свой черный портфель и достал оттуда ножницы, гребенку и машинку для стрижки волос.
— Сейчас вы покажете нам свое искусство, — сказал гестаповец. — Согласны?
И, не дожидаясь ответа Коли, он сказал офицеру:
— Пригласите господина Торопова.
— Сейчас же приглашу, господин Шульц, — ответил старик офицер и вышел из кабинета.
В голову Коли словно ударило: «Шульц». Сначала он не понял, отчего его так ударило. А потом ясно услышал Степку и его рассказ про следователя гестапо Шульца — красномордого и здорового, который уговаривал его выступить на одном из громких процессов как чекиста-связника.
А где рация?
Аня проснулась через час. Ей казалось, что она только на минуту закрыла глаза. Она увидела незнакомый потолок над головой (она всегда точно запоминала карнизы потолков и могла по ним безошибочно определять высоту комнаты), и все в ней закружилось, заметалось, напряглось. Но было так только одно мгновение, пока она не увидела возле окна Муху. Он сидел в той же позе, что и час назад: облокотившись рукой на подоконник, выкрашенный жирной белой краской.
Он сидел, закинув ногу на ногу, — уютно, по-довоенному, нисколько не скованно, будто он вовсе не в тылу у немцев, а в штабном домике после возвращения с задания, сидит себе и отдыхает бездумно.
— Ну, — сказал он, — отдохнула?
— Хорошо отдохнула.
— Я на тебя глядел, красивая ты. Зачем таких посылать? Можно кого поплоше...
— Это почему?
— Так... Если поплоше какая попадется — не так жаль будет.
— Каждый человек — человек... Да и потом не в вывеске дело.
— Ты про душу-то не заводи, не надо, — сказал Муха, — это мы в школе проходили. Рация где? Надо выходить к нашим, в лесу у местных партизан питание кончилось, они теперь немые.
— За рацией надо идти.
— У верных людей спрятала?
— Я ее закопала.
Муха присвистнул.
— Теперь черта с два найдешь.
Аня улыбнулась.
— Найду, — сказала она спокойно, — завтра же найду. Вдвоем пойдем?
— Нет, втроем. Я еще одного местного с собой прихвачу.
— Кто такой?
— Один... парень... С моей группы.
— Он не наш?
— Раз мне помогает, значит, наш.
— Это понятно. Я спрашиваю: его тоже забросили или он местный?
— Местный. Я его тут вербанул.
— Как мне называть тебя? Я знаю, что Муха, — и все.
— Зови меня Андрей. А тебя?
— Аня.
— А по-настоящему?
— Я же не спрашиваю, как тебя звать по-настоящему...
— По-настоящему меня зовут Андрей, вот и вся разница.
Аня быстро глянула на Муху и подумала: «Что он, с ума сошел, настоящее имя говорит?» Она ничего не сказала ему, села к столику и, достав зеркало, стала причесываться.
— А ты чего не завитая? — спросил он. — Сейчас модно, чтобы с шестимесячной.
— Я пробовала: мне не идет.
— Одели тебя ничего, — продолжал Муха, — похоже... А остальные как? В трофеях или шили по заказу?
— Кто в чем...
— Главный в синем костюме прыгал?
— Он прыгал в комбинезоне.
— А штиблеты на нем какие были? Не помнишь, какого цвета?
— Не помню...
— Ты на карте пометила место, где спрятана рация?
— Я карту закопала.
— Где?
— Здесь, недалеко.
— Пошли за картой.
— Лучше вечером. Спокойней. А найти я ее и ночью найду. Я метины в лесу оставила.
— Какие метины?
— Ну, следы... Кору надрезала, линию прочертила от тропки, валеги накидала... Это сибирское, я это умею.
— Сибирячка?
— Почти.
— Ишь какая осторожная! — улыбнулся Муха. — Все намеками да намеками. Слышь, Ань, а второй во что одет? На всякий случай, чтоб знать, если главный сгинул...
— Тоже в комбинезоне, — ответила Аня, — по паролю узнаешь.
— Ты что, не веришь мне?!
— Почему, — удивилась Аня, — как же я могу тебе не верить?
— Я тут один три месяца! Сколотил группу! Передаю сведения, вам базу приготовил! Не сплю, не жру! Эх, чего там!
— Не сердись, Андрюша, ну что ты... Если ты волнуешься, не ходи на явку. Теперь могу пойти я. Я-то ведь знаю их в лицо...
— Ладно, там решим... Извини, что сорвался: нервы на пределе. Но за картой пошли сейчас.
— А почему сейчас? Вечером надежней. Давай вечером, а?
Вечером у Мухи была назначена встреча с Бергом. Поэтому он сказал:
— Нет, Анечка, вечером мы не пойдем: патрулей до черта, напоремся еще, не ровен час.
А карту он обязан был показать полковнику Бергу: тот велел. И еще он хотел показать карту гестаповцам: после очной ставки с разведчиком он чувствовал себя оплеванным — ему явно не верили. Покажет карту — поверят.
— Ну, хорошо, — сказала Аня, — если ты считаешь, что надо идти сейчас, пошли, я готова.
— Погоди, — сказал Муха, — я тебе приготовил поесть.
— Спасибо, — улыбнулась Аня, — а то я голодная как волк.
Муха вышел в сени и вернулся с тарелкой, в которой лежала вареная картошка, желтая крупная соль и молодой, видно, прямо с грядки, зеленый лук.
— Ой, спасибо, — сказала Аня, — красота какая...
— Погоди, — сказал Муха, — я тебе еще кринку простокваши приготовил.
— Спасибо, Андрюша, только я ее не люблю.
— Это почему? Самое вкусное, что есть, — простокваша.
— Я ее не могу... Меня в детстве мать напугала. Сказала, что в нее лягушек кладут — для холода. С тех пор не могу.
— Вот женщины, — сказал Муха, — а еще туда же: воевать... Ну, лопай как следует. А завтра я молочка тебе раздобуду. У них тут молочко жирное, хорошее молочко.
Через десять минут они вышли из дома.
— Слушай, Ань, — спросил Муха, — а какое у нас задание теперь будет, не знаешь?
— Знаю, — ответила Аня, — задание специальное, особой важности, детали тебе Вихрь объяснит. Только не сердись, ладно! Я ж тебя не спрашиваю о твоих связях и явках. Придет Вихрь — с ним разберетесь.
— Да я не сержусь, что ты... Он длинный такой, Вихрь, да? Глаза голубые-голубые?
Аня оглянулась. По дороге следом за ними ехала девочка на велосипеде. Больше никого не было. Аня оглянулась еще раз: велосипед показался ей знакомым — точно такой же, как у мальчишки, что приехал за парнем в крагах.
— Тут велосипедов много? — спросила Аня.
— В каждом доме. А что?
— Ничего. Интересуюсь на всякий случай.
И они свернули в лес.
Старый рынок
«Липа, — подумал Вихрь, — это липа, они меня берут на пушку. Это их человек. Они хотят меня пощупать еще раз: стану кричать «Беги!» или подойду к нему. Точно. Дурачки. Они ж мне так помогают. Сами себя убеждают в моей им преданности. Стоп. А что, если это случайное совпадение? Погубят парня, зазря погубят. Вряд ли. Это не случайность. Это не может быть случайностью — слишком точно все сыграно».
Он медленно шел следом за парнем, который ходил мимо остальных торговцев — пять шагов вперед, пять назад.
— У вас нет хорошего корма для индеек? — склонившись к человеку в вельветовой куртке, спросил Вихрь.
Тот быстро обернулся, мгновение разглядывал Вихря и слепца, стоявшего за спиной, а потом ответил, словно выдавливая из себя слова:
— Теперь корма для индеек крайне дороги... Видимо, вы имеете в виду индюшат...
И первым протянул руку Вихрю. Вихрь пожал протянутую ему руку.
«Это уже становится глупо. Видимо, он поведет меня на явку, — думал Вихрь. — Бежать с дороги? Нельзя. Если будет облава на рынке, у меня девяносто шансов из ста. Сейчас бежать с дороги — один из ста. А если других больше не представится? Если облавы не будет? Если... Тысяча если... Тысяча проклятых если...»
Все это пронеслось у него в голове, когда он, обернувшись, сказал слепцу:
— Знакомься, это наш друг.
А после они шли по улице Святого Павла, повернули к Ягеллонскому университету, вышли на Планты — кольцо тополей, окружающее старый город, — и двинулись по трамвайным путям к Висле.
Народу было немного. На скамейках сидели женщины с детьми. Лица у детей были землистые, кожа возле висков морщинистая, старческая. Дети войны: они не бегали наперегонки друг за другом, не кричали, играя, не рылись с лопатками на газонах. Они сидели возле женщин тихо: ручки сложены на коленях, колени громадные, раздутые, а ножки тоненькие, как спички.
«Здесь все простреливается. Они меня возьмут здесь, — думал Вихрь, — нет смысла. Зазря гибнуть легче легкого».
— Спотыкайся немножко, — шепнул он слепцу, когда парень в вельветке отвернулся.
Слепой кивнул головой, но продолжал идти, как зрячий, широко выбрасывая ноги и ступая уверенно, будто солдат на параде.
Возле высокого дома, рядом с гостиницей, вельветовый парень остановился, посмотрел на белую табличку, где были обозначены номера квартир, чуть заметно кивнул головой и отворил дверь. Вихрь и слепой вошли в подъезд следом.
Около пятой квартиры на третьем этаже они остановились. Вельветовый парень долго прислушивался, потом замер, приложившись ухом к замочной скважине, и ловко, одним поворотом, отпер дверь.
В большой комнате, почти совершенно пустой — маленький стол и два кресла, в углу широкая смятая тахта, — возле громадного, чуть не во всю стену, итальянского окна стоял шеф отдела III-A. Он улыбался.
— Простите меня, но в нашей работе приходится порой разыгрывать спектакли.
Вихрь был готов к этому; он сыграл такое изумление, что гестаповцы — сначала шеф, после слепец, прятавший очки в футляр, а потом вельветовый парень — снисходительно рассмеялись.
Вкус шнапса
Шульц оказался однофамильцем. Коля понял это, как только ввели Богданова. Степан сыграл все точно, как они репетировали в бараке. Коля подстриг Шульца артистически. Он яростно щелкал ножницами вокруг его головы, все время повторяя дурацкий вопрос:
— Не беспокоит? Не тревожит? Не беспокоит?

Вечером им выдали по пятьсот марок: каждому, уходившему вместе с немецкими войсками от красных войск, выдавалась такая компенсация перед окончательным трудоустройством.
Коля получил направление на работу в офицерскую парикмахерскую, а Степана направили в автомастерскую танковой части, дислоцировавшейся в семи километрах от Кракова, в непосредственной близости от форта Пастерник.
Получив деньги, Коля с Богдановым пошли в солдатский распределитель: там по записке старичка офицера им продали банку свиных консервов, булку, сто граммов маргарина и бутылку шнапса. Они завернули все это в газету и пошли в лесок. Там разложили костер и начали пировать. Степан после первого же стаканчика опьянел и стал плакать. Он плакал, всхлипывая, слезы катились по его желтым щекам, он не вытирал их, и они заливались к нему в рот, и только тогда он вытирал губы ладонью, и виновато улыбался, и мотал голевой.
— Знаешь, что самое страшное, — говорил он, — самое страшное — это какими мы можем стать потом. Сможем ли мы победить в себе ту ненависть, которая в нас родилась? Сможем ли мы побороть в себе страх, который теперь живет в нас вместе с отчаянием и храбростью?!
Он выпил шнапс, понюхал корку хлеба и, подвинувшись еще ближе к костру, стал рассказывать:
«Пал Палыч — мой следователь у власовцев. Он лыс, стар и болен. Я вижу, что он болен, потому что у него все время закипает пена в уголках рта и еще потому, что лицо у него желтое и до невозможности худое.
— Ну-ка, хлебало открой, — говорит Пал Палыч.
— Что?
Он грязно ругается и повторяет:
— Хлебало открой свое! Рот, понял?!
Открываю рот. Он заглядывает, как говорят врачи, в «зубную полость» и сердится:
— Что, «желтую сару» уже сняли гансы?
Я ничего не понимаю.
— Фиксы, говорю, фиксы, что, гансы сняли? Ну, фиксы, золото, не понимаешь, что ли?!
— Теперь понял. Не было у меня «желтой сары».
— Экономно жил?
— Экономить было не с чего.
— Не давали большевички навару? В черном теле держали?
— В каком?
— В черном! — орет Пал Палыч. — Больной, что ли?!
— Я-то здоровый...
Пал Палыч обегает стол и по-кошачьи легонько ударяет меня по щеке.
— Ты умненький, — усмехается он, — шутить любишь. Какой размер обуви, подследственный?
— Сорок второй.
— А костюм какого размера носил?
— Тот, что украл?
— Ты мне не верти! Украл... Дома какой размер носил?
— Не знаю.
— Как не знаешь?
— У меня один и был-то костюм, отец подарил ко дню рождения.
— Давай, давай, чекистская харя! Отец подарил! Салазки-то мне не верти! Грошей знаем сколько вам отваливали, высосали с народа всю кровушку... А ну, стань к стене.
— Стрелять хочешь?
— Мараться! Исполнителя держим, все, как у больших.
Я подхожу к стене. Он мерит мой рост линейкой, работает ею легко, как купец.
— Так и думал, — говорит он, — пятидесятый, третий рост.
— Раньше-то продавал?
— Точно. Продавал, — тихо отвечает он, — у тебя зрачок есть.
— Что продавал-то?
— Слезы в бутылочках. Русский слезу любит и покаянь тоже. Без содеянного не покаешься — вот и грешим, абы потом себе самому последнее слово отыскать.
Он снимает трубку телефона, набирает номер и говорит:
— Алло, Василий Иваныч, привет. Пятидесятый, третий рост. Сорок два. Ага. Ну, а как у тебя? Слышу, слышу... Горластый. — Пал Палыч манит меня к себе. Я подхожу. Он протягивает трубку и шепчет: — Послушай, твои друзья концерт задают.
Я слышу в трубке отчаянный, нечеловеческий вой, чей-то пьяный смех и крики. Пал Палыч жадно смотрит в мое лицо.
— Страшно, подследственный?
— Страшно.
— Мне тоже.
— Тебе-то понятно отчего. Трусишь.
— Что ты? — удивляется Пал Палыч. — Я храбрый, я возмездия жду, а все одно отступничаю. Думаешь, мне по ночам пенька ноздрю не щекочет? Коньяк жру — трезвею, спать не могу, страх душит. По утрам-то я где? Я тут утром, на своем боевом посту, я утром боец.
— Какой ты боец? Палач.
— Я? Да что ты, подследственный! Какой же я палач? Разве я тебе пальцы ломал? Низ резал? Я с тобой, как боец с бойцом, по-честному, я вот он весь. Я мук тебе не делал, зачем напраслину порешь?
— Будешь еще, верно, и резать и ломать...
— Боишься? А? Я не стану. А за других ответ не держу, не табуном живем, а каждый по своей свободе.
В кабинет приносят власовскую форму. Пал Палыч берет френч, привычным жестом продавца прикидывает и протягивает мне:
— Пятидесятый, третий рост. Носи на здоровье.
— Спасибо, только не пойдет у нас дело.
— Плохо будет. Боль чувствовать станешь, подследственный. Горло сорвешь криком, а там согласишься... В гестапо тебя просто лупили. Это не страшно, они аккуратисты, гансы-то. Аккуратисты вонючие. Побили — велик страх. Мы страданий больше прошли, у нас — в каждом своя досада. Гансы служат, когда бьют, а мы, когда вашего брата обрабатываем, — мы тоской своей русской исходим, правды ищем. Вот какой коленкор выходит, так что смотри.
— Ладно, посмотрю.
Пал Палыч набирает номер и говорит в трубку, посмеиваясь:
— Вася, привет, милый. Баканов беспокоит. Веселый у меня подследственный сидит, веселенький. Заходи, побалакаем. Может, ты ему все растолкуешь, тогда и решим на месте, чтоб резину не тянуть. Лады. Жду. А как твой? Понятно. Ну, ничего, ничего, бог простит...
Василий Иванович все время сосет ментоловые леденцы, поэтому у него изо рта пахнет кондитерским магазином. Руки он держит глубоко засунутыми в карманы, словно хулиган. Брови у него мохнатые, громадные, сросшиеся у переносья. Лоб высокий и гладкий, без единой морщины.
— Этот? — спрашивает он Пал Палыча.
— Так точно, — отвечает тот, став по стойке «смирно».
— На карточке ты красивше, — говорит Василий Иванович и коротко бросает: — Можете садиться.
Пал Палыч присаживается на краешек стула и смотрит на Василия Ивановича с обожанием.
Василий Иванович долго и обстоятельно чистит свои ногти спичкой, а после начинает неторопливо поучать меня:
— Чудак, ты запомни: побеждает только тот, кто выживает, тот, кто стариком помрет. Старикам все прощается, да и время — лучший лекарь. Помяни мое слово: кто у немца лучшим другом будет через десяток лет? Русский будет ему лучшим другом. Фюрер перебесится, поймет, что без нас он ноль без палочки, это точно. Диалектика, никуда не попрешь! Вот такие пироги, брат... Пал Палыча мы бросаем на интеллигентов, он умеет Достоевского наизусть шпарить. А я-то попроще...
Василий Иванович перестал чистить ногти, снова запрятывает руки в карманы и просит меня:
— Ну-ка, ладошки покажи, я гадать умею. Не бось, не бось, не съем тебя, чудак.
Он смотрит издали на мои ладони, морщится и говорит:
— Ну-ка, ну-ка на стол положи, у тебя линии интересные, долгие, не на смерть ты записан.
Я кладу руки на стол ладонями вверх. Василий Иванович изгибается над моими ладонями, делает какой-то быстрый жест, и я на мгновение слепну, а потом вижу, как из моих пальцев торчат белые костяшки и растекается вокруг ладоней кровь по столу. Это он меня хлобыстнул кастетом.
— Отопри шкаф, — говорит он Пал Палычу, снимая с руки кастет.
Тот открывает дверцы маленького шкафа, и они меня заталкивают туда и запирают за мной дверь.
— Подследственный, — слышу я голос Пал Палыча, — ты ничего, не обижайся на меня-то... Он ушел, а я тебя упреждал по-хорошему. Как решишь согласиться — ты покричи, охрана враз услышит, отопрет, к лекарю сводит. Только про несогласие не кричи, а то хуже будет...
Потом меня посадили в камеру к доброму такому старичку Сергею Дмитриевичу, из Москвы. Как отец мне был... Все про себя рассказал, ну а я ему все без утайки — и про побег из шахты, и про театральный институт, и про отца... Без разговора в камере вообще жизни нет.
Несколько дней спустя поутру я сижу в кабинете у Пал Палыча. Его нет. На его месте сейчас сидит Василий Иванович и сосредоточенно чистит ногти.
— Пил вчера много, — говорит он, — а давление высокое. Особенно нижнее давление. Скачет, падла, то вверх, то вниз.
Как и в прошлый раз, он неторопливо выбросил спичку, осмотрел вычищенные ногти, потер их о лацкан своего штатского пиджака и сказал:
— Вот такие пироги, товарищ Степан Богданов.
Видно, у меня сразу изменилось лицо, потому что Василий Иванович расхохотался так громко и весело, так заразительно и беззаботно, будто ничего смешнее и занятнее он в своей жизни не видел.
— Что? Шахту «Мария» вспомнил, Степушка? — окликнул меня с порога веселый, улыбчивый Пал Палыч.
«Все, — очень спокойно понял я. — Теперь все. Они получили на меня данные с шахты. Значит, дня через два вздернут. Хотя, может, не через два, а через три — мы стоим на границе с Бельгией, а шахта «Мария» в районе Баварии. Пока-то меня будут туда переправлять...»
— А ты сколько мук принял, дура, — продолжает Пал Палыч. — Смысл был?
— Был, был, — отвечает за меня Василий Иванович, — ему так морально спокойней, перед собой он красиво выглядел, как циркач под куполом. Ну как, теперь будешь продолжать играть в прятки? Снова молчишь? У нас деньги на транспортные расходы есть, мы тебя живо туда доставим. Молчи не молчи — там тебя живехонько узнают, миленького.
— Чего вам надо от меня?
— Не «чего», а «что». Нехорошо, актер, культурный человек, а, как говорится, падежов не знаешь.
Меня словно тазом по голове стукнули — все зазвенело, заухало, зарычало... Откуда ж они про актера-то? Этого даже в лагере, на шахте «Мария» — нигде в делах не было.
— Не таращь, не таращь зенки-то, — улыбается Пал Палыч, — мы теперь все-все про тебя знаем, подследственный.
— Ну вот что, хватит куражиться, — заключает Василий Иванович, — теперь ты сам у себя в руках: хочешь жить — живи, надоело — молчи. Нас ты больше не интересуешь, ты нам теперь, как голенький, понятен. Придется тебе, если хочешь жить, выступить перед микрофоном под именем, которое тебе даст гестапо, твой тамошний следователь Шульц; расскажешь про чекистское житье-бытье и объяснишь доблестным красным воинам, что ты решил сбросить чекистскую хламиду и поменять ее на форму русской освободительной армии патриота родины генерал-лейтенанта Власова. Понял мою мысль?
— Не до конца.
— Я поясню. Ты должен будешь сыграть роль чекиста, который перешел к нам, — легендочку тебе создадут, прелесть легендочку, цыпуленьку. Ну и на процессе у них дашь показания, расскажешь про то, что им требуется. Вот так.
— Опять не пойдет.
— Дурак. Теперь пойдет. Иначе папу мы твоего замажем предательством сына. Усачевка, дом семь, Богданов Степан, безногий инвалид гражданской войны и красный герой.
Меня будто ударило. Старик! Сергей Дмитриевич! Он! Больше некому! Тот, который мне как отец родной был в камере. Глазки голубенькие, брови пшеничные, торчком, осанка благородная, скорбная — он, кому ж еще?! Больше-то про это никто не знает! Дурак! Растекся, русскую речь услышал! Ненавижу немцев? А как быть тогда с такими русскими?
— Да ты дыши, дыши носом, — серьезно советует Василий Иванович, — не злись. Злость в проигрыше — наихудший советчик. Вот, полистай Уголовный кодекс РСФСР, там пятьдесят восьмая статья популярно разъясняет, как следует поступать с членами семьи изменника родины, то бишь перебежчика. Портреты у нас твои есть, фуражечку пририсуем, шрамики заретушируем, и твой текст: «Дорогой отец! Как сейчас, вижу тебя в Москве, на Усачевке, 7, в нашей квартире — безногого инвалида гражданской войны, брошенного на произвол красной нечистью. Здесь, в рядах русской освободительной армии, я борюсь с коммунистами и евреями, поработившими нашу родину. Друзья солдаты! Переходите в наши ряды...»
— Мне надо подумать, — говорю я после долгой паузы. Я знаю, что надо сделать. Прийти в камеру и задушить старика. Он провокатор, он не может жить.
— А ты здесь думай, подследственный, — предлагает Пал Палыч.
— Нет, вопрос слишком серьезен, я так не могу.
Василий Иванович начинает тихонечко, осторожно посмеиваться.
— Нет, — смеется он, — нет, Степа, не выйдет у тебя номер, не пройдет... Мы своих друзей в обиду не даем, ты это запомни.
— Давно он у вас?
— Сергей Дмитриевич-то? Давно. С год.
— Избили его вчера крепко ваши люди...
— Ничего, это, чтобы вы верили в него лучше.
— А чего ж вы его не отпустите? Тоже, небось, обещали отпустить, как и меня?
— У тебя перед ним одно преимущество, подследственный, — говорит Пал Палыч, — молодой ты, а он старик, ему по нонешним временам ходу нет. Солдат — он ценен, который бегать может и пушки из грязи тащить.
— Нет, пустите в камеру. Дайте день, куда я от вас денусь?
Василий Иванович перебрасывает листок календаря и отмечает красным карандашом: «Степа Богданов, артист».
— Лады, — соглашается он, — только чтоб ты не бедокурил, мы тебя на день в одиночку поместим, там и подумаешь.
— Она в зоне, одиночка-то, подследственный, — улыбается Пал Палыч, — Сергея Дмитриевича там нет.
— Так что смотри, — заканчивает Василий Иванович, — нам ты не важен. В гестапо на тебя замкнули. Мы сами понять не можем, ей-богу. Они ж аккуратисты, европейцы, у них беспорядок не проходит, раз они чего задумали — так умри, а исполни. Может, они уж и забыли про тебя, разве мало вас, таких, но приказ есть приказ, поди его не выполни. А Серега ничего работает, верно? Он нам переколол народа до черта! На интеллигента подследственные падки: он стихами вам души растормаживает, отходите вы от рифмы, как глухари, забываетесь.
— Дай-ка Уголовный кодекс взглянуть, — прошу я его.
— На. Пятерка с высылкой и поражение в правах. И карточку отымут. Кранты-колеса придут твоему родителю, это точно.

Меня заперли в одиночке. Здесь тихо, ни единый звук не доносится сюда. Высоко под потолком маленькое, сплошь зарешеченное оконце.

Время пришло ко мне вновь, когда в камере появился посторонний звук.
И вдруг я глохну и слепну от бесцветного, желтого, красного, черного пыльного взрыва — таким он остался навсегда в моей памяти последовательностью смены цветов. Это все произошло в долю секунды, но врезалось в память точно — тут не было ошибки. Сначала был бесцветный взрыв. Потом стала рушиться стена камеры, и стало желто, красно, черно, пыльно. А когда пыль осела, я увидел далеко впереди синюю полоску леса и поле, и ничего больше. А надо мной снова заходили в пике бомбардировщики, и когда они были уже совсем низко, я заметил, как у них из-под крыльев отваливаются черные точки. Но точки сделались карандашами, падающими плашмя, потом исчезли, а потом меня подняло, растопырило в воздухе, ударило об стену и обдало острым запахом паленого. А после этого я оглох и ослеп от грохочущего рева, который поднялся вокруг.
«Надо уходить, — вдруг совершенно отчетливо и спокойно понял я. — Они сейчас ничего не смогут со мной поделать, они отсиживаются в убежищах».
Я перескакиваю через горы битого, горячего кирпича, вижу неподалеку горящие казармы, пылающую технику, черный, кричащий что-то лагерь. На сторожевых вышках, рельефно вдавленных в ночь, никого не было. Я сдираю с себя полосатую форму и, пригибаясь, бегу к лесу.
Я натыкаюсь на труп, который валяется у обочины. Становлюсь на колени и среди грохота взрывов, лязгая зубами и плача от счастья, раздеваю мертвеца, натягиваю на себя его одежонку — сапоги мне малы, шапка тоже не лезет — и, согнувшись в три погибели, чешу что есть сил к лесу».
«Что есть поляк?»
Трауб зашел к Тромпчинскому вечером, когда отгорел красный, поразительной красоты закат. Старика не было. Юзеф сидел в темной комнате и при свече играл Шопена. Лицо его, выхваченное из темноты зыбким светом свечи, было словно выполненным в черно-белой линогравюре.
— Вы любите только Шопена? Кажется, вы никогда никого другого не играете.
— Шопена я люблю больше остальных.
— Этим проявляете польский патриотизм?
— Ну, этим патриотизм не выявишь...
— Слушайте, Тромпчинский, отчего вы рискуете так говорить с немцем?
— Потому что вы интеллигентный человек.
— Но я немец.
— Именно. Интеллигентный немец.
— А мало ли интеллигентных немцев доносит в гестапо?
— Интеллигентных? Ни один. Интеллигент не способен на доносительство.
— У вас старые представления об интеллигенции.
— Старых представлений не бывает.
— Занятный вы экземпляр, Юзеф. Я записывал кое-какие ваши мысли. Вы никогда не сможете стать творческим человеком, потому что над вами довлеет логика.
— А что вы такой встрепанный, милый мой вражеский журналист?
— Заметно?
— Очень.
— Иногда я начинаю глохнуть от ненависти к происходящему, а потом тупею из-за своей трусости. Нас всех они сделали трусами, презренными трусами, понимаете?
— Ну, полно, Трауб. Человека нельзя сделать трусом, если он им не был.
— Э, перестаньте. Не будьте только пророком. У нас их хватает без вас. Можно, все можно. Человек позволяет делать с собой все, что угодно. Он поддается дрессировке лучше, чем обезьяна.
— Что случилось, Трауб? Я вижу, вы не в своей тарелке.
— Вы как-то просили меня достать вам бумаги...
— Ну?
— Да нет... Ничего не обещаю, не люблю ничего обещать. Обещание — это проявление кабалы. Словом, если у меня что-либо получится, я постараюсь помочь вам... Вот, поглядите, — сказал он и положил перед Юзефом листовку, отпечатанную в Берлине.
«Рейхсфюрер СС и начальник германской полиции по поручению рейхсмаршала Геринга распорядился, чтобы все рабочие и работницы польской национальности носили на видном месте с правой стороны груди любой одежды изображенный здесь в натуральную величину матерчатый знак. Знак следует крепко пришивать к одежде.
Мы переживаем сейчас возникновение нашего народного государства и сознаем то, что в будущем на нашем жизненном пространстве в большом количестве будут жить инородные элементы. Кроме того, в результате допуска польских сельскохозяйственных и фабричных рабочих на всей территории империи национальный вопрос также стал злободневным. Народное государство сможет существовать вечно только в том случае, если каждый немец в своем поведении будет сознавать национальные интересы и самостоятельно разрешать все эти вопросы. Законы могут только поддерживать регулирование сосуществования. Самым важным остается сдержанное и уверенное поведение каждого. Весь народ должен глубоко уяснить себе опасности, которые несет совместная жизнь с людьми другой национальности.
Поэтому необходимо вести разъяснительную работу при каждом удобном случае, т. е. постоянно указывать на злодеяния поляков по отношению к нашим немцам, жившим в Польше, и призывать к осторожности в отношении польских рабочих.
Немецкий народ! Никогда не забывай, что злодеяния поляков вынудили фюрера защитить вооруженной силой наших соотечественников в Польше! В сентябре 1939 г. их погибло в Польше 58000 человек. Мужчины, женщины и дети, беззащитные старики и больные были замучены до смерти на пересыльных этапах. В польских тюрьмах немецкие люди должны были терпеть такие муки, которые по их жестокости могли быть выдуманы только недочеловеками со звериными наклонностями. Оставление в течение многих дней без какой-либо пищи, избиение палками, удары прикладами, беспричинные расстрелы, выкалывание глаз, изнасилование — нет такого вида насилия, которое бы не применялось к ним. Одного юношу облили бензином и сожгли в печи пекарни; на товарный состав с перемещенными пустили на полной скорости локомотив. Недавно в одном пруду купающиеся дети нашли 17 трупов. Можно было бы привести тысячи таких примеров.
Представители этого народа прибыли к нам теперь как сельскохозяйственные и фабричные рабочие и военнопленные, так как мы нуждаемся в их рабочей силе. Тот, кто должен иметь с ними дело по службе, должен понимать, что ненависть поляка сегодня больше, чем когда бы то ни было, что поляк имеет в национальной борьбе гораздо больший опыт, чем мы, и что он все еще надеется с помощью враждебных нам держав создать новую, еще большую Польшу.
Подобострастие, которое поляк проявляет по отношению к немецкому крестьянину, — это коварство. Его добродушный облик фальшив. Везде необходима осторожность, чтобы не содействовать объединению поляков и возможной шпионской деятельности.
Прежде всего нет никакой общности между немцем и поляком. Немец, будь горд и не забывай, что причинил тебе польский народ! Если к тебе кто-нибудь придет и скажет, что его поляк приличен, ответь ему: «Сегодня у каждого есть свой приличный поляк, как раньше у каждого был свой приличный еврей!»
Речь идет о нашей народной общности! Прежде всего следите за тем, чтобы не завязывались отношения на основе общего вероисповедания. Наши крестьяне незнакомы с национальной борьбой и считают поляка, который их постоянно приветствует словами «Слава Иисусу Христу!», приличным человеком и отвечают ему: «Во веки веков, аминь!» Поляки, которые явились только с той одеждой, что была у них на теле, получили от своих хозяев-крестьян белье и платье. Они продали его затем соседним полякам и на полученные деньги купили табак. Группы поляков, которых полиция разгоняла на шоссе, вновь собирались на ближайшем перекрестке. Следите, не пишут ли поляки домой длинных писем. В ответ на эти письма из Польши присылалось продовольствие, так что можно себе представить, что написал поляк домой. Не давайте ему на руки денег! В одной крестьянской семье, в которой крестьянка вскоре родит третьего ребенка, не имеется в доме никакой другой подмоги, кроме польской девушки. Организуйте в подобных случаях свою, соседскую помощь!
Немец! Поляк никогда не должен быть твоим приятелем! Он стоит ниже любого соотечественника-немца на твоем дворе или на твоей фабрике. Будь, как всегда, справедлив, будучи немцем, но никогда не забывай, что ты представитель народа-господина!
Германские вооруженные силы завоевывают для нас мир в Европе. Мы же ответственны за мир в новой, большой Германии. Совместная жизнь с людьми чужой национальности еще неоднократно будет приводить к испытаниям народных сил, которые ты должен выдержать как немец.
Народный союз немцев за границей.
Берлин, Мосштрассе, 46».
Тромпчинский осторожно вернул этот листок Траубу.
— Что, страшно, а?
Юзеф ответил:
— Нет. Не страшно, просто очень...
— Противно?
— Нет, не то... Очень обидно за немцев. Просто до слез обидно за немцев. А то, что обещали помочь, если сможете, так и должно было быть. Я как-то в это верю. Спасибо, Трауб. Хотите, я вам поиграю?
— Очень хочу.
Юзеф сел к роялю и стал играть Баха.
Букет ромашек
Аня и Муха шли через лес. Они шли медленно, потому что Аня внимательно смотрела на стволы деревьев, на какие-то одной ей понятные «заметины»; иногда она замирала, долго слушала лес, закрыв глаза, и улыбалась чему-то.
Сначала Муха, глядя на нее, недоверчиво качал головой. Потом ему надоело ждать, пока она вертелась на одном месте, угадывая, куда идти дальше, и он начал собирать букет. Он собрал большой букет и часто, когда Аня опускалась на тропу, разглядывал его со всех сторон, придирчиво, будто хозяйка — праздничный стол.
«Ей бы тоже цветы собирать, — думал он, глядя на фигуру девушки, — а она туда же... В бойню. Тело у нее хорошее. На войне не чикаются. Я бы с ней прошелся: экая ладненькая. Опасно. Спугнешь еще, потом хлопот не оберешься».
— Здесь, — сказала Аня, — под ольхой.
— Брось...
— Вот чудак, — сказала Аня, — я ж говорю: здесь.
Она опустилась на колени и взяла траву пятерней, словно котенка за шкирку. Ровный, вырезанный кинжалом квадрат дерна поднялся, и Муха увидел что-то белое. Аня вынула белое полотенце, развернула его и достала карту, пистолет и гранату.
— Ты что ж, невооруженная ко мне пришла?
— Что ты, — ответила Аня и похлопала себя по карману, — у меня тут лимоночка. На четверых — как раз в клочья.
— Оружие давай мне, — сказал Муха, — ты красивая, они могут с тобой начать заигрывать — погоришь по глупости.
Аня протянула ему оружие.
— Лимонку тоже давай.
— Она ж маленькая...
— Ты что? Давай, давай, Ань, не глупи.
Он спрятал лимонку, потом развернул карту и сказал:
— Ну, показывай где.
— Вот здесь.
Муха аж присвистнул:
— Ты с ума сошла? Это же сто десять километров!
— Ну и что?
— Ты границу переходила?
— Какую?
— Рейха и генерал-губернаторства?
— Я под проволокой пролезла, но я не думала, что там граница.
— За два дня отмахала сотню верст?
— Ну и что?
— Свежо преданьице.
— Ты не верил, что я карту найду.
— Ну, молодец, — сказал Муха, — если так — молодец! Там же патрулей до черта, как ты сквозь них прошмыгнула?.. Документы у тебя тоже там?
— Конечно.
— Опиши мне где.
— Ты не найдешь один.
— Найду.
— Не найдешь, Андрюша. Там сухой камыш, там только я найду.
— Ладно, пошли. Буду думать, где лошадей достать. Вообще-то на машине б хорошо; за три часа можно подъехать к границе... А как переносить?
— По моему следу — где я прошла. Я проведу, Андрюш, я вожу хорошо, по-сибирски.

Возвращались они напрямик, по солнцу. Через час пути глаза им резануло острым, белым высветом. Аня улыбнулась, а Муха замер на месте, вопросительно глянув на девушку.
— Это вода. Озеро, наверное, свет стоячий — видишь...
Через пять минут они подошли к озерку. Заросшее кустарником и низкими, аккуратными сосенками, оно было тихим, вблизи — черным, а не ярко-светлым, каким казалось издали.
— Андрюш, ты иди влево, а я здесь выкупаюсь, ладно?
— Может, дома баньку затопим? — предложил Муха, опустив глаза.
— Нет, я поплавать хочу, — ответила Аня, — я быстро, ты иди, подожди меня.

Он сел на траву и стал снова разглядывать букет. Потом он увидел Аню посредине озера: она плыла быстрыми, мужскими саженками. Руки она выбрасывала далеко перед собой, и Муха увидел, что она плывет голая.
«Черт с ним, — подумал он, чувствуя, как кровь разом прилила к лицу, — попытка не пытка».
Муха поднялся и пошел к тому месту, где он оставил Аню. Он шел, прижимая к себе букет. Он пришел туда как раз в ту минуту, когда девушка выходила из воды. Она подошла к платью, лежавшему на мелком желтом песке, и в это время из кустов вышел Муха. Он шагнул к девушке, бросил под ноги букет и обнял Аню. Он обнял ее сильно и грубо.
— Я один, один, один, — шептал он, — я все время один...
— Не надо, Андрюшенька, — тихо, но совсем спокойно ответила Аня, — я понимаю, только не надо начерно жить.
Если б она закричала, или стала вырываться от него, или начала б царапать его лицо, он бы ослеп и не совладал с собой. Но этот ее тихий, спокойный голос вошел в него с какой-то тягучей, отчаянной, забытой болью. Он шумно выдохнул и отвернулся.
— Одевайся, — хрипло сказал он.
Когда Аня, одевшись, села подле него, Муха собрал букет, встряхнул им, протянул девушке и сказал:
— Держи. Подарок. Держи.
И хватил ртом воздуха, будто из воды вынырнул.

Поздно вечером, когда стемнело, он сказал Ане, что едет в Краков, к своим людям, по поводу лошадей или, еще лучше, машины. Вернуться обещал завтра утром. Вообще-то он был уверен, что Берг заставит его возвратиться немедленно и даже, как в прошлый раз, подвезет к Рыбне на своем «хорьхе», но Муха решил ночью развлечься: заглушить видение, которое то и дело возникало перед глазами: черное озеро, солнце, рассыпавшиеся по песку цветы и девушка, красивей которой он в своей жизни не видел.
— Я тебя запру, — сказал Муха на прощание, — так будет спокойней. И ставни запру: в пустые дома они не суются, они туда суются, где печи топят.

В час ночи кто-то осторожно поскребся к ней в ставню. Аня замерла в кровати и с ужасом подумала, что все оружие спрятано Мухой. Ставень, скрипнув, отворился. Через стекло Аня увидела седого мужчину. Он поманил Аню пальцем, он видел ее, потому что на кровать падал мертвый, медленный, серебристый лунный свет.
Аня поднялась и, набросив на плечи кофту, подошла к окну.
— Девушка, — сказал седой, — меня послал Андрий.
Человек говорил с сильным польским акцентом.
— Какой Андрий?
— Откройте окно, не бойтесь, если бы я был немец, я бы шел через дверь.
Аня открыла окно.
— Дочка, — сказал человек, — Андрий велел мне срочно привести тебя на запасную квартиру. Тут стало опасно, пошли.
Аня смотрела минуту в лицо седого человека. У него были голубые детские глаза на изможденном лице — все в черных металлических точечках.
Аня быстро оделась и перелезла через подоконник.
Всего хорошего!
Теперь, после дня бесконечных допросов, Вихрь, пробираясь сквозь толпу на Старом Рынке, все равно — спиной, ушами, затылком — чувствовал, что слепец уже не так напряжен и не так плотно сжимает в кармане свой парабеллум. Вихрь чувствовал и по темпу проходившего допроса, и по вопросам, уже не таким прострельным и стремительно менявшимся, что гестаповцы склонны верить ему после их экзамена с липовой вельветовой курткой.
Поэтому сейчас, продираясь сквозь толпу, Вихрь чувствовал, что на первом этапе возможного побега во время облавы ему будет легче, чем позавчера, потому что непосредственная его охрана уже пообвыкла, закалилась прошлым днем.
Вихрь ждал облавы. Он понимал, что если и сегодня облавы не будет и ему не удастся уйти, то он может запутаться на допросах. Пока что он скользил по вопросам, которые ему ставились, но скользил, как слаломист: стремительно, рискованно, поднимая много снежной пыли. Однако эта снежная пыль вот-вот уляжется, гестаповцы посидят с карандашом над предыдущими допросами и начнут идти по деталям. Их будет интересовать все, относящееся к службе разведки Генштаба. Вихрь считал неграмотным делом рассматривать своих врагов дурачками. Наивно было бы полагать, что гестапо было в полном неведении о нашей разведке. Вопрос заключался в том, что они знали, что они могли знать и какими фактами, данными, именами и цифрами они могли — незаметно для самого Вихря — уличить его во лжи.
Пока что Вихрь пользовался именами погибших товарищей, историей своего днепропетровского подполья, секретами своей — теперь уже устаревшей — разведработы в Кривом Роге, в организации Тодта.
Вихрь шел, присматриваясь к людям, которые его окружали, и думал про то, что сейчас промедление становится смерти подобным. Поэтому он с особым вниманием вглядывался в лица людей, окружавших его, и думал, как они будут себя вести, если он ринется сквозь толпу — напропалую, не дожидаясь облавы.
«Либо они все попадают, когда начнется стрельба, либо бросятся в разные стороны, и я окажусь в простреливаемом коридоре, либо слепой начнет палить мне вслед без разбора, да и длинный, который впереди, тоже. Хотя с длинным легче: пока он обернется, я могу уйти далеко, а если пригнусь, они меня не увидят в толпе, — думал Вихрь, — но все равно станут палить, людей перегубят — страх...»
Открылось оконце на шпиле костела, и трубач проиграл свою печальную, тревожную неоконченную песню.
«Еще полчаса мои, — подумал Вихрь, — видимо, они в лучшем случае пустят меня еще один раз, а потом, скорее всего, станут водить своего человека, одетого под меня. Видимо, они после сегодняшнего прокола будут искать кого-либо похожего на меня. Оденут, подгримируют — и айда новая игра, без меня...»
Высоко в небе словно комары запищали. Вихрь замер, продолжая идти вперед. Он теперь ступал на носки, будто в лесу, на охоте, в ожидании дичи, когда ее нет, но вот-вот где-то сейчас здесь из-под ног высверкнет тетеревом, двумя, тремя тетеревами, выводком, большим тетеревиным выводком, резанет воздух дуплетом, грохнется черно-бело-рыжий комок в землю, заскулит пес, потянет пороховой гарью, замрет сердце счастьем.
«Тише же вы! — чуть не кричал Вихрь на людей, которые шли, шаркая тонкими уставшими ногами по серым средневековым плитам. — Тише вы! Слышите, самолеты!»
Потом он увидел в небе черные точки: армада самолетов шла с запада на восток — бомбить наших. Вихрь вздохнул, опустил глаза и увидел, как идущий впереди гестаповец, поднявшись на носки, заглядывает через головы торговцев иконами. Вихрь пригнулся — незаметно, шеей, чтобы увидеть, куда смотрит длинный. Он увидел мальчишку, который ползал на коленях, собирая огрызки яблок, окурки, рассыпанные зерна хлеба. Мальчишка был черненький, длинноносый, с проволочными, гладкими волосами — цыганенок.
Длинный гестаповец свернул, прошел мимо торговцев иконами, толкнул какого-то старичка в широкополой черной шляпе, старик уронил богоматерь, гестаповец не заметил этого; он больно толкнул цыганенка в бок носком сапога — будто бы невзначай. Цыганенок поднял свое громадноглазое лицо, увидел длинного и, словно нутром поняв опасность, стал отползать. Потом поднялся и юркнул между торговцев кормами для голубей, которые стояли рядком против тех, кто был с иконами, — и только людское море голов зашевелилось там, где он пробегал.
«Вот! — резануло Вихря. — Вот оно!»
— А-а-а! — заорал он, что есть силы ударив «слепца» по очкам, и ринулся в сторону, противоположную цыганенку, сшибая руками и ногами лотки с прошлогодней желтой капустой, ударяя встречных людей по лицам так, чтобы сделать толчею. Рынок зашумел, поплыл; заверещали свистки полиции; кто-то пронзительно закричал у него за спиной; резануло длинным, истошным криком — началась паника. Где-то испуганно заржал конь. Хлестнул выстрел, другой...
Вихрь бежал, согнувшись, выставив вперед голову, сдирая с себя на бегу синий пиджак — первую примету. Он бросил пиджак под ноги, кто-то ринулся за ним, увидел, как к пиджаку потянулись руки, как на пальцы обрушилась чья-то здоровенная ножища, но крика уже не было слышно, потому что кричало и вопило все вокруг.
Вихрь на мгновение поднял голову: ему надо было определить, куда несло толпу. Люди, может быть, хотят иного, каждый в отдельности, но толпа есть толпа — у нее свои законы. Рынок несло к узенькому, стиснутому трехэтажными домами проходу — улице Святого Павла. Вихрь заработал локтями, чтобы попасть туда одним из первых, проскочить к Плантам, а там уцепиться за какую-нибудь повозку и вырваться из города. Вихрь сорвал с головы бежавшего рядом старика шляпу, на бегу смял ее, нахлобучил на голову. Его вынесло к Плантам, он перебежал трамвайные пути и увидел, как по улице, что вела к вокзалу, затрещали мотоциклы полиции. Полиция преграждала путь и на той улице, которая была заставлена повозками.
«Сволочи! Сработали! — мелькнуло у него в голове. — Кольцо, не вырвусь! Они все оцепляют!»
Он глянул вправо — там разворачивался грузовик с крытым зеленым кузовом; из него черными комьями вываливались полицейские.
Мелькание в глазах вдруг сменилось замедленным видением — как в предсмертный, последний час. «Парикмахерская» — медленно проплыли перед глазами буквы чуть подальше парадного входа гостиницы.
Каким-то последним, холодным, отчаянным разумом Вихрь толкнул дверь; остро дзенькнул звонок. Парикмахер, побледнев, шагнул навстречу.
Мгновение Вихрь стоял на пороге, а потом медленно сказал:
— Я бежал из гестапо. Это ищут меня.
У Палека
Седой привел Аню к Палеку. Он провел ее в старую баню. Здесь пахло дубовыми бочками, пенькой и каким-то особым, далеким, но знакомым Ане рыбацким запахом: то ли дегтем, то ли прошлогодней вяленой рыбой. Этот запах, знакомый Ане по тайге, вдруг успокоил ее: так бывало у отца, в зимовьях, где он останавливался, если шел белковать на сезон.
— Сядь, девка, — сказал Седой и, достав большой клетчатый платок, вытер лицо. — Сядь, — повторил он, засветив огарок тоненькой церковной свечки.
Аня огляделась и вздрогнула: у стены сидели женщина, парень в крагах и девушка, которая ехала следом за ней и Мухой на велосипеде, когда они шли в лес.
— Сядь, — повторил Седой еще раз, — сядь и отдохни. Здесь твои друзья, если ты — та девка, которая должна прилететь с рацией.
— О чем вы говорите? — пожала плечами Аня. — Вы меня путаете с кем-то.
— Ладно, — сказал Седой, — не болтай. Ты этих людей не знаешь, они знают тебя.
— Где Андрей?
— Твой Андрий в абвере.
Аня поднялась и прижала руки к груди.
— Что?!
— Да-да, в абвере, — повторил Седой.
— Его арестовали?
— Нет. Он стал их другом.
Аня усмехнулась.
— Что-то я не понимаю, о чем вы все говорите. Какой Андрей, какой абвер? Вы меня путаете, честное слово. Я тетю ищу. Тетю из Курска, понимаете?
— Перестань валять дурочку. Мы не шутим, — сказал Седой, — мы твои друзья. Мы ждали вас, нам говорил про вас Андрий, когда прилетел. Это дом Палека, это ваша явка. Мы друзья тебе, друзья, пойми.
— Вы меня с кем-то путаете, честное слово, — засмеялась Аня, — мне жить негде, я тетю ищу. Андрей меня и приютил.
— Не валяй дурака. Ты и остальные члены вашей группы должны были прийти в дом к Станиславу Палеку, что на Грушовой улице, и передать ему привет от его сына Игнация, полковника Войска Польского.
— Я его сын, — сказал парень в крагах. — Сын Игнация, внук Станислава. Ты у нас в доме.
Аня оглядела всех людей, собравшихся сейчас в этой маленькой баньке.
«Бросьте вы говорить про физиономистику, — вспомнила она слова капитана Высоковского. — Иной раз такой ангел с физии, а все равно убежден, что перед тобой враг, сердце говорит...» Аня тогда засмеялась и спросила красивого капитана: «А сердце ваше говорит после того, как глаза посмотрели в глаза, не так ли?» «Нет, — ответил Высоковский, тоже улыбнувшись, — донесения, они точнее глаз и сердца. Настоящую историю общества напишут через много лет, и это будет самая точная история, потому что наши архивы станут открытыми. И люди не будут гадать, разглядывая рисованные или фотографические портреты: хорош он был или плох? Они будут знать всю правду: и про негодяев с чистыми глазами святых, и про героев с грубыми лицами и косноязычной речью».
— Я не верю вам, — сказала Аня окружавшим ее людям, — вы знаете все, но я вам не верю. Он не мог быть предателем!
— Он мог им не быть, — ответил Седой, — он им стал.
— Он не мог им стать!
— Почему?
— Потому что он наш!
— А мы чьи? — спросил парень в крагах. — Нас ты считаешь чьими?
Седой сказал:
— Надо срочно связаться с вашим центром: как поступать с Андрием? Брать его живым или убирать здесь же, пока он больших бед не натворил.
«Неужели я не верю этим людям только потому, что они плохо говорят по-русски, а Муха — наш парень? — думала Аня, отстраненно прислушиваясь к тому, что ей говорил то Седой, то сын полковника Игнация, внук Палека. — Если это так, тогда ужасно. Муха был все время на связи с Бородиным. Ему верили в центре. Нас посылали к нему. Но ведь нас посылали именно к нему потому, что он передал, что имеет на связи представителей местного подполья. Палека я знаю, тут они говорят правду. Это знали Муха, Вихрь, Коля и я. А если радиоперехват? Если все это сейчас со мной разыгрывают статисты из гестапо?»
— Запомни: промедление смерти подобно, — закончил Седой, — особенно сейчас.
— Я у вас, — сказала Аня, — я в ваших руках. Можете делать со мной все, что угодно. Я вам не верю! Понимаете вы?! Не верю!
Вечер, ночь, утро
Если бы Берг не предупредил Муху, тот обязательно отправился бы в гестапо: сказать о радистке, которая живет у него. Но полковник просил Муху все дела вести только с ним, сказав, что теперь по указанию руководства он один будет курировать группу, которая выходит на связь с Мухой.
— Мои друзья из гестапо, — говорил Берг, — сейчас заняты другими вопросами, так что вам я запрещаю беспокоить их. Ясно?
— Ясно, — ответил Муха, — только они могут обидеться...
— Мы не дети и не ревнивые жены, — ответил Берг, — мы не обижаемся: либо мы убираем тех, кто нам мешает, либо мы поднимаем тех, кто оказывает нам дружескую, но разумную помощь. Но обижаться... Нет, это не занятие для разведчиков.
— Ваши люди будут держать мою явку под наблюдением? — спросил Муха.
— Зачем? — удивился Берг. — Вы с ума сошли, дружище. Я надеюсь, к вам пришлют не первоклассников, а опытных людей. Хвост всегда заметят опытные люди, как бы точно мы ни организовали слежку. Или вы что-то напортачили? Ничего не брякнули девице?
— Что вы... Мы с ней подружились.
— Она не сомневалась?
— С чего?
— Ну и слава богу. А когда подойдут остальные, тогда мы с вами вообще будем видаться раз в месяц — где-нибудь в ресторане, на людях, чтоб никаких подозрений.
Берг рассказал Мухе план завтрашнего дня. В девять утра через центральную площадь Рыбны, мимо костела, будет идти старая машина с несколькими пассажирами в кузове. Муха должен будет поднять руку. Шофер притормозит и попросит десять оккупационных марок с двоих. Муха уплатит восемь, поторговавшись. С этой машиной они доедут по шоссе до того места, где приземлилась Аня. После того, как они уйдут в лес и выкопают рацию, вечером по шоссе снова поедет машина, и шофер добросит их до Рыбны. Утром Муха должен пойти в костел, и здесь в четвертом ряду возле исповедальни будет сидеть мужчина в пенсне с библией, раскрытой на сотой странице. Он передаст Мухе те сведения, которые надо будет передать Бородину: Берг предполагал с этого сеанса начать цикл дезинформации, рассчитанной далеко и мудро, и встречи с Мухой он решил пока оборвать: как-никак это риск, пусть поиграет один...
Берг дал Мухе денег и позвонил в казино, чтобы его пропустили туда. Муха много пил, совсем не пьянел, присматривался к проституткам и улыбался осторожной улыбкой, когда к нему обращались по-немецки официантки.
«К черту, — все время вертелось у него в голове, — все к черту, к дьяволу, к бесовой матери! К черту, к черту!»
Он не мог бы объяснить себе, кого он слал к черту. Он вообще перестал себе что-либо объяснять и понимать тех, кто его окружал, да и самого себя в первую очередь. Просто он отгонял от себя этим бесконечным, хмельным, одиноким «к черту, к черту» то непонятное и тяжелое, ворочавшееся в нем, особенно по утрам, после похмелья, или когда Седой приносил сало, чтобы его подкормить, или когда Аня тихо сказала ему про то, что нельзя жить начерно.
Около двенадцати он договорился с немолодой размалеванной женщиной, которая собирала со столиков пивные кружки с осевшей на донышке пеной. Он дал ей аванс и сказал, что будет ждать ее на углу, под часами.
Когда она вышла к нему, он больно взял ее за руку и рванул к себе, чтобы она была ближе, рядом.
— Пан такой юный, — сказала женщина, — мне даже страшно идти с паном.
— Молчи ты, — ответил ей Муха по-русски, — идешь и иди. Только молча.
«Рейхсфюреру СС Гиммлеру.
Строго секретно. Документ государственной важности.

Хайль Гитлер!
Рейхсфюрер!
Сегодня утром у меня был оберштурмфюрер Швайцер. Следуя указанию, полученному от Вас, я передал ему приблизительные планы по краковской акции. Поскольку он направлен в Прагу и Братиславу, мне казалось целесообразным посоветовать ему не перенимать все то, что сделано нашими инженерами, поскольку обстоятельства и условия Братиславы — центра дружественного Германии Словацкого государства — в настоящее время разнятся самым кардинальным образом от положения в Кракове.
Видимо, было бы разумнее откомандировать в Прагу полковника Крауха, хотя бы на месяц, для оказания практической помощи Швайцеру. Думаю, что я смогу убедить армию в необходимости такого мероприятия, хотя, как мне показалось, Швайцер не очень-то расположен принимать это мое предложение, в то время как опыт Крауха должен быть перенят и изучен ввиду его значительного интереса для всех нас.
Суть дела заключается в следующем. По плану Крауха и Дорнфельда в случае нашего стратегического успеха — будет ли он продиктован нашей военной мощью, дипломатическим маневром или введением нового смертоносного оружия — акция уничтожения Кракова, как апофеоз нашей победы и поражения славизма, будет проводиться саперами при подкреплении СС, словно обычная фронтовая операция. В случае же нежелательного и маловероятного поворота дел Краков будет в течение ближайших месяцев готов к уничтожению. Всякая случайность, преждевременная команда сумасброда или паническое форсирование событий исключаются, поскольку в форте Пастерник в специально оборудованном бункере будут находиться два офицера СС. Это позволит нам контролировать положение до последних секунд, это позволит нам впустить в город войска противника и уже потом похоронить Краков со всеми находящимися там войсками. Естественно, что при отборе кандидатур мы обратимся в местный партийный аппарат, который и проведет утверждение подобранных нами людей.
Прилагаю список возможных кандидатов: всего двадцать один человек, то есть семь вариантов на каждое место. Прилагаю также схемы и чертежи, признанные нами окончательными и рабочими.
Ваш Биргоф».
Ранним утром Муха вернулся к себе на явку. Он отпер дверь и увидел Седого; Ани не было.
— Где радистка? — спросил Муха.
— Пошли, она у нас, — сказал Седой, — ночью была облава, мы ее увели к себе, тут неподалеку. Пошли.
Когда Седой пропустил Муху в баньку, здесь было сумеречно.
Муха сказал:
— Зажги чего-нибудь, а то с солнца не видно ни черта.
— Сейчас.
Седой чиркнул спичкой и поднес ее к фитилю лампы. Фитиль хлопнул, фыркнул, вспыхнул грязно-желтым пламенем. Седой привернул фитиль. Муха огляделся и вдруг — это было неожиданное, приятное ощущение — почувствовал себя легко-легко. Он увидел желтый песок, черную воду озера и рассыпавшиеся ромашки.
Перед ним сидела Аня, а рядом с ней, сцепив между коленями длинные пальцы, тот человек, с которым ему давали очную ставку в гестапо.
— Выйдите все, — сказал Вихрь.
Все вышли. Муха и Вихрь остались одни.
...Аня и Седой стояли возле баньки в саду, на самой окраине села. Они ждали больше часа. Потом в баньке грохнул выстрел. Вихрь вышел на порог и сказал Седому:
— Сейчас мы его закопаем, и всем надо уходить. Он продал и твою явку, и то место в лесу, которое ты ему показала.
— Какое? — спросила Аня.
— То самое. Где рация.
— А как же теперь быть?
— Нужна машина, Седой, — сказал Вихрь, — выручай, друг.
— Машина есть у Тромпчинского. Машина будет. Он Тромпчинского не продал?
— Он его не знал по имени. Он продал тебя и Аню. Ну, пошли копать яму.
Когда они закопали Муху, Аня спросила:
— А где ты был до сих пор? Я места себе не находила...
Вихрь ответил:
— Я был на другой явке.
— У кого?
— У наших друзей.
Ранним утром, вернувшись с Тромпчинским на его машине со спрятанной в багажнике рацией, Аня вышла на сеанс с Бородиным и передала, что группа приступает к работе.
...Беседуют
Стенограмма совещания в ставке Гитлера
Присутствовали фюрер, Гиммлер, Кальтенбруннер, Йодль.
«Гитлер. В принципе идея, бесспорно, хороша. Нация, побежденная в войне, обязана вымереть или ассимилироваться в той, конечно, мере и в таких строго дозируемых пропорциях, чтобы не загрязнить кровь победителей. Когда болтают о некоей особенной степени превосходства людей смешанной крови над людьми точных и верных кровей, я не перестаю удивляться близорукости этих болтунов. Превосходство в чем? В умении приспосабливаться? В умении находить лазейки? В умении искать для себя те сферы деятельности, которые дают большую выгоду? В этом люди смешанной крови, бесспорно, преуспевают по сравнению с чистой кровью, приближаясь в некоторой степени к приспособляемости евреев. Но разве умение приспособляться или жажда легких путей в жизни, овеянной героикой, — идеал для будущего поколения арийцев? Мне всегда были противны ухищрения и хитрости. Я шел к нации с поднятым забралом! Я шел к немцам с правдой. Проблема ассимиляции покоренных — особая тема для изучения. Идея уничтожения очагов панславизма, как некоторая гарантия против возможного возрождения, соподчинена нашей доктрине. Но, Гиммлер, я призываю тебя не к декларациям, я призываю тебя к разумному исследованию экономической подоплеки вопроса. Ты представил мне прекрасно продуманные планы и четкие инженерные решения, я рукоплещу твоей скрупулезной и вдохновенной работе. Но позволь мне поинтересоваться: сколько миллионов марок это будет стоить народу? Сколько вам потребуется для этого фугасов? Тола? Бронированных проводов? Ты занимался изучением этого вопроса?
Гиммлер. Мне хотелось сначала получить принципиальное подтверждение разумности нашей идеи...
Гитлер. Ты допускаешь мысль, что я буду стенать по поводу языческих церквей Кракова или Праги? Ты считал, что я буду оплакивать несчастных славян, оставшихся без крова? Вождь обязан отдавать свое сердце — все без остатка — той нации, которая родила его, поверила в него и привела к трагическому и прекрасному кормилу государственного руководства. Залог нашей грядущей победы заключается в том, что наши враги являют собой конгломерат разноязыких государственностей, построенных на одинаково глупых, но вместе с тем противоречивых идеях отмершего демократизма. Сейчас же я вижу нашу победу: нам противостоит Ноев ковчег. Мне не нужно ничего, кроме времени, которое неумолимо работает на меня!
Гиммлер. Это бесспорно, мой фюрер.
Кальтенбруннер. Зондаж в направлении западных держав с точки зрения политики раскола продолжается.
Гитлер. Ах, перестаньте, Кальтенбруннер! Мне уже надоело про это слышать. Вы не умеете говорить с Западом. Вы пугаете их своей прямолинейностью. Запад нуждается в особом языке; вам его не дано знать, вы не политик, вы хороший полицейский.
Гиммлер. Политика, не подтвержденная хорошей полицейской службой, — это миф.
Гитлер. Кальтенбруннер не нуждается в твоей защите. Он достаточно хорошо знает мое к нему отношение. Неужели даже в разговоре с друзьями мне должно придерживаться романтических эпитетов? Друзья должны говорить друг другу про то, чего им недостает, а не про то, что принесло им славу и признание. Итак, я прошу ответить на мой вопрос: сколько мне будет стоить ваша затея?
Кальтенбруннер. Фюрер, я не готов к ответу.
Гитлер. Ты, Генрих?
Гиммлер. По-видимому, мне потребуется день-два на подсчеты и консультации с ведущими специалистами.
Йодль. Фюрер, нам потребуется на проведение этих акций в Кракове, Праге, Братиславе столько тола, сколько выработает промышленность рейха в этом году.
Гитлер. Браво! Это восхитительно, Гиммлер! Ты не находишь?
Йодль. Но при условии, что ни один снаряд не упадет на головы наших врагов.
Гитлер. Я аплодирую, Гиммлер! Я в восторге от твоей программы. Она блистательна и наивна, как детские игры! Наивность в политике граничит с предательством национальных интересов! Почему я должен продумывать детали за вас?! Почему я должен ломать голову над вашими бредовыми планами?! К черту! К чертовой матери! Есть предел всему! Я заявляю сейчас с полной ответственностью, что в грядущем уголовном положении рейха я введу статью, которая будет карать глупость превентивным заключением в концлагерь!
Фюрер уходит из кабинета.
Кальтенбруннер. Йодль, какого черта вас вынесло с вашими подсчетами?
Гиммлер. Перестаньте. Йодль поступает правильно, а вы ставите меня в нелепое положение. Самолюбие — это как нижнее белье: его надо иметь, но не обязательно показывать.
Гиммлер уходит вслед за фюрером.
Кальтенбруннер. Простите меня, Йодль, но нервы у всех на пределе.
Йодль. Э, пустое...
Кальтенбруннер. Слушайте, а если я достану тол?
Йодль. Вы верите в чудеса?
Кальтенбруннер. Теперь у нас все верят в чудеса.
Йодль. Меня все-таки исключите из списка.
Кальтенбруннер. Напрасно. Я помню, когда мы в тридцать четвертом году объявили голодовку в Вене, в тюрьме, я на седьмой день явственно увидел чудо: на край моей койки сел пес. В зубах у него был кусок хлеба. Он отдал мне хлеб, и я съел его. А на следующий день все кончилось, и меня на носилках вынесли из камеры, и из уличной толпы мне бросали розы.
Йодль. Когда в чудеса начинают верить солдаты, тогда следует считать кампанию проигранной.
Из кабинета выходят фюрер и Гиммлер.
Гитлер. Йодль, запомните этот день! Йодль, я всегда считал ум Гиммлера наиболее рациональным и точным из всех великих умов, которыми провидение окружило меня!
Гиммлер. Кальтенбруннер, каковы запасы нашего долларового фонда?
Кальтенбруннер. Реального или тех бумаг, которые мы печатаем у себя?
Гитлер. Меня интересуют те доллары, которые вы печатаете у себя.
Кальтенбруннер. Долларовые запасы весьма невелики. У меня много фунтов стерлингов, апробированных нашими людьми в Лондонском банке.
Гитлер. Вы сможете на эти фунты закупить мне тол?
Кальтенбруннер. В Аргентине или Бразилии?
Гитлер. Это меня не волнует! Хоть у банкиров в Америке!
Кальтенбруннер. Боюсь, что с ними будет довольно трудно договориться.
Гитлер. Я всегда верю людям, напрочь лишенным юмора!
Кальтенбруннер. Видимо, есть только один шанс: через Испанию или Португалию прощупать южноамериканские республики.
Гиммлер. Под их флагами мы можем доставить тол в Болгарию.
Кальтенбруннер. Рейхсфюрер, вы подняли меня на смех, когда я говорил о Словакии и о договоре, существующем между нами. Я позволю себе высказать более серьезное опасение: Южная Америка — это не Словакия. Возможны серьезные неприятности.
Гитлер. У нас есть Геббельс. Он докажет, как дважды два четыре, что все это фокусы экспансионистской Америки и Англии, которые мешают нам торговать. Пусть это вас меньше всего тревожит. Пусть ваши люди договорятся с торговцами Аргентины, Чили... Я не знаю, кто из них сейчас наиболее начинен толом. Хорошо, это уже детали. По-моему, я предложил вам великолепную идею: займитесь ее разработкой... Следующий вопрос — это дела у нашего дуче. Риббентроп еще не прилетел? Хотя я вызывал его на тринадцать сорок, у него в запасе полчаса. Я думаю, мы успеем выпить по чашке кофе. Прошу всех ко мне...»
Звено цепи
Генерал-полковник Нойбут в личной жизни казался человеком аскетическим. И это не был показной, истеричный аскетизм фюрера. Кадровый военный, человек в глубине души по-серьезному верующий, он хотел делить со своими солдатами хотя бы часть тех тягот, которые несла с собой война. Поэтому, приезжая в Краков, генерал останавливался не в специальном правительственном особняке, а в офицерской гостинице, которая стояла на берегу Вислы.
Нойбут занимал номер на третьем этаже. Номер был небольшой, состоял из двух комнат. Дежурный адъютант майор фон Штромберг перед приездом генерала приказал вынести из комнат мебель черного дерева, заранее завезенную сюда из службы тыла.
— Генерал не станет жить в этой роскоши, — сказал майор, — этот стиль более соответствует вкусу состарившейся звезды из варьете, нежели солдата. В гостиной оставьте письменный стол. Кресло заберите, генерал не любит мягкой мебели. Только этот высокий стул. Все. Тумбочку для телефонов отнесите к окнам. Генерал разговаривает по телефону стоя. Корзину для бумаг — под стол. В спальне — все вон! Стенные шкафы достаточно глубоки? Хорошо. Сюда, в нишу, поставьте металлическую кровать с пружинным матрацем. Пуховые перины — вон. Генерал укрывается суконным одеялом.
Фон Штромберг сел на подоконник и стал наблюдать за тем, как офицер из охраны СС, дежурный по этажу — инвалид-фельдфебель и полька-горничная пани Зося — старуха в белом хрустящем фартуке и белой наколке на белых, даже чуть с синевой седых волосах — расставляли заново всю мебель.
«Старуха была ничего, — думал фон Штромберг, глядя на пани Зосю, — она даже сейчас грациозна».
— Господину генералу будет неудобно спать, — сказала пани Зося, — если мы поставим кровать в нишу, свет будет падать ему в глаза.
— Да?
— Да, господин офицер.
— Вы занятно говорите по-немецки. Спасибо за совет. Женщина остается женщиной. Кровать поставьте к стене. Нет, нет, сюда, чуть подальше от шкафа. И, пожалуйста, ни в коем случае не наливайте в графин кипяченой воды. Только сырая, только сырая.
Нойбут прилетел вечером, когда стемнело. Он вошел в номер, долго стоял возле большого итальянского окна, любуясь громадой Вавеля, потом опустил светомаскировку, включил свет в большой яркой люстре и сел к столу. Мельком оглядев убранство комнаты, он благодарно кивнул фон Штромбергу. Тот, словно дожидаясь этого момента, положил на стол серую папку из толстой свиной кожи. В папке была последняя почта и документы на подпись.
— Благодарю, — сказал Нойбут, — я вас не задерживаю более. Отдыхайте.
— Спокойной ночи, господин генерал.
— Спасибо. На всякий случай: кто сегодня дежурит?
— Подполковник Вольф.
— Хорошо. Пусть он соединяет меня только со ставкой, для остальных я сплю. Дьявольски болтало в полете. С погодой происходит что-то нелепое: то грозы, то тропическая жара.
— Природа, видимо, тоже воюет.
— С кем? — улыбнулся Нойбут. — Ей не с кем воевать, она едина и неодолима.
Он раскрыл папку, и фон Штромберг сразу же вышел из комнаты. Нойбут быстро проглядывал документы, подготовленные дежурными по штабу. Бумаги, не представлявшие интереса, он выбрасывал в корзину, документы, представлявшие интерес, он откладывал в сторону и придавливал их большим камнем сердолика, подаренным ему генералом Прайде, когда тот прилетал на неделю из Крыма; наиболее важные документы Нойбут складывал в большой зажим, сделанный в форме руки дьявола: с большими, кривыми, острыми ногтями.
Генерал работал до часа ночи. Первым документом, который он подписал, был приказ, подготовленный позавчера по его указанию в секретариате совместно с сотрудниками контрразведки.
«Давнишним желанием фюрера является, чтобы при выступлениях против империи или оккупационных властей на оккупированных территориях против преступников применялись другие меры, чем до сих пор. Фюрер придерживается такого мнения: при подобных преступлениях наказание в виде лишения свободы, а также пожизненная каторга рассматриваются как проявление слабости. Эффективного и длительного устрашения можно достичь только смертными казнями или мерами, которые оставляют близких или население в неизвестности о судьбе преступника. Этой цели служит увоз в Германию. Прилагаемые директивы о преследовании преступлений соответствуют точке зрения фюрера. Они апробированы и одобрены им.
Нойбут».
Этот документ был составлен довольно четко, без раздражавшей генерала партийной трескотни, поэтому он подписал его после второго прочтения, всего лишь зачеркнув в двух местах запятые. Нойбут не любил, когда в документах было много знаков препинания.
«Приказ — это не беллетристика, — говорил он, — запятые мешают усвоить суть дела. Они зацепляют глаз солдата».
С другими документами Нойбут сидел значительно дольше, вносил коррективы, переписывал целые абзацы. И чем больше он работал, тем медленнее подвигались дела — то ли сказывалась дневная усталость, то ли его раздражала плохая подготовительная работа канцеляристов. Поэтому он не стал просматривать все бумаги. Он принял душ, растерся сухим, подогретым полотенцем и лег в постель. Закрыл глаза. Он засыпал сразу же, как только укрывался одеялом. Но сегодня впервые по прошествии десяти—пятнадцати минут он с некоторым удивлением заметил, что сон не идет. Нойбут повернулся на правый бок и сразу же вспомнил мать: она заставляла его спать на правом боку, подложив обе руки под щеку. Нойбут добро улыбнулся и вздохнул. Он ощутил вкус яблочного пирога: по воскресеньям мать готовила большой яблочный пирог — с ванилью и мандаринами. Мать называла мандарины грейпфрутами, хотя это были настоящие мандарины.
«Неужели бессонница? — подумал Нойбут. — Говорят, это крайне изнурительно. Отчего так? Несуразица какая-то».
Генерал лежал, крепко смежив веки. Сначала он видел зеленую пустоту, а потом в этой зеленой пустоте он увидел стройные ряды бараков концлагеря. Они сегодня пролетали над этим концлагерем для военнопленных. Офицер Гиммлера из СС прокричал в ухо Нойбуту:
— Это лагерь с газом. Производительность печей — более тысячи человек ежедневно.
— Каких печей? — не понял Нойбут.
— Газовых, господин генерал, газовых, — пояснил тот, — это гигиенично и рационально с точки зрения расползания вздорных слухов.
«Видимо, это необходимо, — подумал Нойбут. — В последнее время они то и дело колют нас, солдат, этой своей гадостью. Зачем? Пусть за газовые печи они сами отвечают перед своей совестью. Я солдат. Родина позвала меня на борьбу, и я стал на борьбу».
Нойбут поднялся с кровати, подошел к окну и долго смотрел на замок Вавель, который будет уничтожен.
«Они стенографировали, когда я уточнял план уничтожения очагов славянской культуры, — вспомнил он. — О трухлявый ужас архивов, где хранится то наше, про что мы сами давным-давно забыли! Тихие, злорадные чиновники-мышата хранят наш позор и наше самообвинение. Как, верно, многие мечтают забраться в архивы и секретные сейфы и уничтожить все, касающееся их судеб, слов, призывов и обещаний!»
Генерал отошел к столу и снова начал пролистывать бумаги, подписанные им сегодня. На первом документе — о казнях и высылке в Германию — он задержался особенно долго.
«Я старый человек, — жалобно и горько подумал он. — Они должны будут понять, что я старый человек и солдат. Никто не имеет права судить солдата, кроме родины. Никто не смеет судить выполнение долга перед народом».
Нойбут сделал приписку к этому приказу: «Применение этого приказа, сурового, как и все, рожденное войной, необходимо только в тех случаях, если налицо доказательства преступления».
Генерал прошелся по комнате, вернулся к столу и тщательно зачеркнул свою приписку.
«Корректировать фюрера? — подумал он. — Вряд ли это пройдет незамеченным... Гальдеру и Браухичу легко: они ушли в оппозицию давно; им простится все, что они делали прежде. Мне уходить в оппозицию поздно — не приобрету там, но потеряю здесь. Я когда-то совсем забыл о главном принципе военной стратегии: «отступи вовремя». Я поверил грохочущей логике фразы фюрера, забыв, что превыше всего обязана цениться тихая логика собственной мысли. Общенациональный истеризм смял и меня. Это очевидно».
Нойбут вызвал дежурившего подполковника Вольфа и сказал:
— Принесите мне стенограмму совещания, которое я созывал третьего числа.
Через полчаса Вольф положил перед генерал-полковником стенограмму совещания, созванного им в связи с акцией по уничтожению очагов славизма. Нойбут сидел за столом — строгий, мундир в талии перехвачен широким черным ремнем, сапоги — каблук к каблуку, как на параде.
Нойбут внимательно перечитал стенограмму и поставил галочку напротив своих слов: «Между прочим, Биргоф, я плакал слезами восторга в Лувре. Я бы возражал против этой акции, если бы не отдавал себе отчета, что она необходима как военное мероприятие».
Нойбут откинулся на высокую спинку и подумал: «Ну что ж, по-моему, это достойно. Я говорил как солдат».
Он отложил стенограмму, потянулся, замер, сцепив пальцы рук. Усмехнулся: возле его рук лежали пальцы дьявола, уцепившиеся в бумаги из сегодняшней почты.
«Вот оно, — подумал Нойбут. — Все мое наиболее важное и страшное хранится в этих лапах. Я был у Гиммлера, когда он говорил о целях уничтожения славизма и его очагов. Эти цели продиктованы их политическими и расовыми устремлениями, а не требованием военной обстановки. А я согласился с ним. И все слышали это. Неизвестно, что страшнее: мои фразы в этой стенограмме, обосновывающие военную необходимость уничтожения очагов славизма, или мой восторг перед расовым обоснованием акции там, у Гиммлера в кабинете. Самое страшное, если я предстану перед судом потомков в роли дешевого балаганного двуликого актера, а не солдата».
Генерал расцепил похолодевшие пальцы, поднялся, пристукнул кулаком по столу и сказал:
— Только драться... До конца...
С этим он лег спать и легко уснул.
Поднялся он, как обычно, в шесть утра. Сделал гимнастику, принял ледяной душ, сам побрился и вызвал Вольфа.
— Пусть мне сменят этот зажим для бумаг, — приказал он, указав глазами на пальцы дьявола. — Абракадабра какая-то. Вкус трусливого мещанина, разбогатевшего на сводничестве.
Вольф сразу же пошел отдать соответствующее распоряжение. Через несколько минут генерал-полковник в сопровождении дежурных адъютантов вышел из своего номера. Проходя мимо замершего по стойке «смирно» офицера охраны СС, дежурного по этажу инвалида и польской горничной, он остановился и сказал:
— Это вашим внукам.
Он протянул пани Зосе леденец.
Она сделала низкий книксен, принимая подарок, и тихо ответила:
— Благодарю вас, у меня нет внуков.
— Дайте сыну, — улыбнулся Нойбут, — пусть точит зубы.
Пани Зося сделала книксен еще раз:
— Я одинока, господин фельдмаршал. Я съем леденец сама.
Ее сын сидел в тюрьме, дожидаясь расстрела. Он был приговорен к расстрелу имперским народным судом в Бреслау. Он был связным у Седого. Он не открыл своего имени, иначе пани Зося не смогла бы работать здесь. Пани Зося не стала обращаться за помощью к генерал-полковнику — он бы, возможно, спас жизнь сыну. Подполью нужна была пани Зося в офицерской гостинице.

Пани Зося вошла в номер к генералу, сложила в сумку рубашку и начала уборку. Сначала она перестелила кровать — ей показалось, что Нойбут недостаточно аккуратно взбил подушку, потом она вытерла пыль и начала протирать паркет провощенным куском фетра. Она выдвинула из-под стола корзину с бумагами, быстро выгребла их и спрятала в сумку, под генеральскую рубашку. Через два часа кончилась ее смена, и пани Зося вышла из гостиницы под руку с дежурным инвалидом-фельдфебелем — он у нее столовался.
За рюмочкой
Фон Штромберг вызвал дежурную машину, когда генерал отпустил его, сел рядом с шофером на красное кожаное сиденье и сказал:
— Как ты думаешь, куда я хочу поехать?
— Чуть развеяться, господин майор.
— Милый Ганс, ты прозорлив и мудр. То, что ты сидишь в шоферах, лишний раз свидетельствует против нас как организации. Твое место в Берлине.
Шофер засмеялся и ответил:
— Не хочу.
— Отчего так?
— Шоферов любят женщины, и не надо снимать комнаты: сиденья отбрасываются.
— Что ты говоришь?!
— Вот только холодная кожаная обивка. Некоторые жалуются. А одна, в Лодзи, отказала мне в повторном свидании — у нее открылся глубинный ишиас.
Фон Штромберг хохотал до слез. Он и вылез из машины, сгибаясь пополам от смеха. Махнув шоферу рукой, он разрешил ему уехать.
— Когда за вами? — спросил Ганс.
— Не надо... Я останусь где-нибудь здесь.

Трауб ждал фон Штромберга, лежа на диване в кальсонах розового цвета и в шерстяной до колен рубахе.
— Салют воину! — сказал он вошедшему майору.
— Салют писателю! — ответил фон Штромберг. — Вставайте, граф, вас ждут великие дела!
— Великие дела давным-давно кончились.
— Я не могу спорить с тобой, пока трезв.
— В столе — виски.
— Откуда у тебя виски?
— Мне оставил ящик парень из «Газетт де Лозанн».
Фон Штромберг достал из стола бутылку виски, налил себе стакан, выпил, блаженно зажмурился и сказал:
— Писатель, ты чувствуешь, как от этого пойла тянет настоящим хлебом, а? Шнапс я пить не могу, по-моему, делают его не из хлеба, а из мочевины. Химия рано или поздно убьет институт гурманства. Люди станут глотать шарики, начиненные калориями.
— Что новенького?
— Ничего.
— Скоро дальше?
— Какое «дальше» ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, когда снова начнем давать деру?
— Это зависит не только от нас, но в какой-то мере от красных.
Трауб усмехнулся.
— Это смешно, — сказал он. — Куда сегодня?
— Куда-нибудь, где много людей и музыка.
— Ты имеешь в виду крематорий?
— Писатель, ты страшный, злой, отвратительный человек.
— Едем в казино — больше некуда.
— У тебя новенького нет ничего?
— Ты говоришь о женщинах?
— Пока еще я не имел возможности подозревать тебя в дурных наклонностях.
— Нет, ничего особо интересного нет.
— Ты добр во всем. Но женщин своих ты скрываешь, подобно неразумному скопидому.
Трауб кончил одеваться, сделал радио чуть громче и остановился возле коричневого громоздкого аппарата.
— Тебе не бывает страшно, когда ты слушаешь этот ящик, Гуго?
— Почему? Меня изумляет это чудо — только лишь.
— Тебя изумляет это, как дикаря: в маленьком ящике с помощью шести маленьких ламп втиснут мир? Так, видимо?
— В общем, ты прав.
— Это от твоего дикарства. Ты дикарь. Меня страшит другое, послушай. — Трауб повернул ручку, красная стрелка поползла по шкале, рассекая названия городов: Лондон, Мадрид, Москва, Нью-Йорк, Каир. — Слышишь? Мир создан из двух миллиардов мнений. Сколько людей — столько мнений, судеб, правд.
— В этой связи все-таки стоит продумать вопрос: с кем мы будем ночевать?
— Мы махонькие мыши, нам надо стрелять не туда, куда стреляют солдаты на фронте.
— Я этого не слышал, я выходил в ванную комнату, — сказал майор.
— Мы все предали самих себя: нам очевиден наступающий крах, а мы молчим и бездействуем, прячем головы под крылья. Боимся, что гестапо посадит в концлагеря наших ближних. Иначе их постреляют русские казаки, а мы все равно бездействуем. Нас отучили думать, мы лишены фантазии, поэтому боимся близкого гестапо, забывая про далекое чека.
— А где та блондиночка из Гамбурга?
— Иди к черту!
— Что с тобой, милый писатель? Откуда столько желчи и отчаяния?
— Почему ты путаешь два эти понятия? Желчь — это одно, а отчаяние — прямо тому противоположное. Желчные люди не знают отчаяния, а отчаявшиеся не понимают, что такое желчность. Ты умный человек, а повторяешь нашего Геббельса даже фразеологически. «Желчные скептики» — так он говорил, по-моему? Если трезвое понимание сегодняшней ситуации называют желчным скептицизмом, — это значит, что наверху поняли суть происходящего, неизбежность катастрофы. Всякий, кто посмел понять это же внизу, подлежит лечению от «желчности» в концентрационном лагере. Я продал себя второй раз в тридцать девятом году, когда точно понял суть дела. Я понял тогда, что все происходящее у нас обречено на гибель.
— Слушай, писатель, а ты ведь поступаешь нечестно.
— То есть?
— Очень просто. Мы с тобой дружим, но зачем же ставить меня в идиотское положение. Я солдат. Ты писатель. Ты можешь позволить себе роскошь быть в оппозиции к режиму: тебя просто посадят — меня гильотинируют. Это больно. И потом: мы все — как туберкулезники. А туберкулезники, если они нашли мужество все понять про себя, не жалуются и не стенают, а живут. Просто живут. Бурно живут то время, которое им осталось дожить. Все. Я высказался, едем к бабам.
— Пойдем пешком. Здесь ночи божественны.
— Бандиты застрелят.
— Это ничего. Это даже хорошо, если пристрелят сейчас: похоронят с почестями, и родные будут знать, где могила. Знаешь, я ужасно боюсь погибнуть в хаосе, во время праздника отмщения, когда будет литься кровь тысяч — и правых и неправых. Я очень боюсь умереть безымянным, на пике русского казака, для которого все равно, кто ты: интеллигент, который страдал, или бюрократ из партийного аппарата НСДАП.
Когда они вышли на тихую ночную улицу, фон Штромберг задумчиво сказал:
— Писатель, я тебе дам совет. Ты спрячь самого себя под френч и погоны, которые на тебе. Погоны — это долг перед нацией. Тебе не будет так страшно, перед самим собой в первую голову. Ну, а перед победителями тем более. Ты выполнял свой долг. Понимаешь? Ты повторяй это себе каждое утро, как молитву: «Я выполнял свой долг перед народом. Если я не буду выполнять свой долг перед народом, сюда, на мою родину, придут пархатые американцы и красные большевики». Попробуй, это — само спасение.
Они вышли к площади Старого Рынка.
— Божественно, — сказал фон Штромберг, — и страшно.
— Почему? Меня это, наоборот, успокаивает: я ощущаю себя причисленным к вечности.
— Страшно, потому что все это обречено на уничтожение.
— Нет. Это противоестественно. Такая красота не может погибнуть. Бомбежка никогда не уничтожит все это.
— Ты не в курсе. Поступил приказ от Гиммлера подготовить Краков к полному уничтожению как центр славизма. И даже есть живой человек, который это готовит... Только не знаю, кто именно — он полностью засекречен...
Трауб вернулся домой ранним утром: сначала они пили в казино, потом их увез к себе полковник Крайн из танковой дивизии СС, и они пили у него, на окраине города над Вислой.
Домой он вернулся желтым и злым. Спать не хотелось. Он сделал кофе и, когда налил черную жижу в чашку, вспомнил фон Штромберга: «Краков будет уничтожен как центр славизма».
Он съежился и увидел себя со стороны: седого длинного человека в зеленой форме. Он вдруг точно представил себе громадное здание суда и себя самого перед судейским красным столом, в штатском костюме, но без галстука. Он услышал, как переговаривались люди в ложе прессы.
Трауб снял трубку телефона и набрал номер.
— Пан Тромпчинский? — спросил он. — Где ваш сын? Что? Ладно. Пусть он зайдет ко мне.
Вечером Юзеф Тромпчинский передал разговор с Траубом Седому. Ночью Седой был на явке у Вихря. Он передал Вихрю разговор с Траубом и бумаги от Нойбута, принесенные пани Зосей.
— Все сходится, — сказал Вихрь. — Значит, все правда. Значит, мы пришли вовремя.
Они часа три сидели с Седым, набрасывая план операции.
Днем Вихрь пошел в лес: там на заимке, у старика пасечника Войтеха, жила Аня. В три часа сорок минут она вышла на связь с центром и передала Бородину первое подробное донесение.
Крыся
Степан Богданов понял: для немца, механика автобазы Ленца, главное «выглёнд» — чтоб сверху была красота и блеск. Это у него в психологии: если сверху блеск и шик, то внутри, само собой разумеется, тоже все состоит в таком же отменном порядке. Ленц не мог себе представить, чтобы аккуратно вымытая, отполированная до блеска машина имела при этом какую-то неисправность в мостах или двигателе.
Еще на шахте «Мария» Степан понял, что немецкие мастера не замечали саботажа, если инструмент вытерт, промаслен и имеет хороший «выглёнд». Видимо, многие десятилетия промышленного развития наложили свой точный отпечаток на всю нацию. Это было неким слепком доверия к внешнему виду инструментов и машин, детским фетишем аккуратности в труде.
Степан этим пользовался: на шахте он всегда надраивал свой отбойный молоток на глазах у немецких мастеров, а когда они отворачивались, он ослаблял винты, и, таким образом, изнашиваемость увеличивалась раз в десять, а то и больше.
Немцы не могли понять, что их святое отношение к инструментам не может распространиться на миллионы тех людей, которые были пригнаны в Германию Заукелем, чтобы залатать дыры в системе трудового фронта. По всей Германии, невиданный доселе в истории человечества, рос и ширился массовый, стихийный протест, который выражался поначалу пассивным отношением к работе, а потом выливался в осмысленный саботаж. Сводки, представляемые руководителем трудового фронта Заукелем Мартину Борману, являли собой внушительную картину успехов: миллионы людей были привезены в рейх со всех концов Европы. Но если сравнить производительность труда одного немца, то она равнялась по крайней мере производительности труда ста, а то и полутораста иностранных рабочих. Немец работал на себя, но, работая, понимал, во имя чего он работает: не только во имя победы на фронте, но и во имя тех марок, которые дадут ему возможность купить новый шкаф, велосипед или автомобиль. Иностранный рабочий работал на врага, во-первых, а во-вторых, даже те самые нестойкие, готовые пойти на компромисс во имя материальных благ, получали под расчет баланду и деревянные колодки.
Механик Ленц как-то сказал Богданову:
— Была б моя воля, я бы платил вам, как немцам; тогда бы мы победили наверняка. Даже макака в зоопарке работает свои фокусы за конфету. Почему считают, что иностранцы будут работать за пустую баланду? Ты белая ворона, что так все вылизываешь.
Богданов молчал, продолжая надраивать «опель-капитан». За годы плена он приучил себя к золотому правилу: «Молчи, слушай, запоминай». И все.
— Погоди, — сказал механик. — Ну-ка, дай я. Ты не совсем верно трешь.
Он взял у Богданова тряпку, обмакнул ее в полировочную воду и начал наводить блеск не быстрыми, как у Степана, движениями, а медленными кругами, словно мыл спинку своего ребенка.
Степан часто работал один в гараже. Он мог и ослабить болты в моторах, и сыпануть песочка в двигатель, и чуть приотвернуть ниппель, но Коля, когда они в последний раз виделись, категорически запретил ему это делать.
— Все понимаю, — сказал Коля, — все понимаю. Жгутом себя свей, но держись. Ты мне всю игру так завалишь. На глупости погибать ни к чему.
— А что мне делать? Я так не могу.
— Я тебе объяснял: меня интересует, кто ездит на этих машинах, куда ездит, фамилии шоферов, их хозяев. И саперы, саперы... Меня интересуют саперы и «СС».
Встречались они вечерами, в домике Крыси, где жил Богданов. Крыся, худенькая, беленькая, голубоглазая, двадцати лет, была тихой-тихой, как мышка. Из дома своего она почти никогда не выходила, двигалась по комнатам как-то боком, тоже очень тихо, ступала неслышно, и движения ее были округлы, тихи и осторожны.
Она стала такой с тех пор, как сошлась с немцем. Его звали Курт Аппель, он был тоже голубоглазый, худенький, белый — совсем мальчик.
— Я все понимаю, — говорил он, — я к тебе буду приходить только ночью. Я не буду позорить тебя собой, Мышь.
Он называл ее Мышь, и лицо его делалось, как у святого: чистое, светлое, ласковое.
До того, как они встретились, Крыся была связана с людьми Седого. Она была веселой, говорила громко, ходила, как все люди, а не так, как сейчас, — испуганно и съежившись. А когда появился Курт, она затаилась, перестала встречаться со своими товарищами по подполью, особенно после того дня, когда Седой через связников попросил ее давать информацию, добывая ее через немца. Крыся сказала тогда:
— Я ж люблю его, я не могу так. Я ж не продажная какая...
— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил связник.
— Если б не понимала...
— Родину, значит, продаешь?
Связнику было семнадцать лет. Он поднялся со стула и ударил Крысю по щеке, а потом плюнул себе под ноги и сказал:
— Эх ты!.. Паршивая немецкая подстилка!..
Когда об этом узнал Седой, он очень разозлился, но к Крысе не пошел, потому что не знал, как она теперь его встретит. А она ждала. А потом ждать перестала. День она стала ненавидеть: ей казалось, что днем ее должны убить за измену. Она днем ждала ночи. К ней приходил Курт, и Богданов слышал, как они по ночам тихонько говорили, или говорил только один немец, успокаивал ее, плачущую, или тихонько, под утро, смеялась она странным, вибрирующим смехом, даже и не поймешь сразу: плачет она или это истерика у нее такая.
Степан подолгу слушал, как они шептались, и чем дальше, тем точней у него создавалось впечатление, что говорят они, словно дети, и любят друг друга этой исчезнувшей в годы войны чистой детской любовью, где идет все не от желания забыться, а от того ушедшего в небытие мира, когда люди относились к любви не как к инструменту забвения — вроде водки или морфия, а когда любовь была высоким чувством, понятным детям, мудрецам и обреченным на смерть.
Однажды Богданов сидел с Колей за чаем. Было еще не поздно, до комендантского часа осталось минут сорок. Хотя у Коли был аусвайс и ночной пропуск, все равно он возвращался домой и от Богданова и с других явок засветло, чтобы не вызывать лишних подозрений.
Крыся была на кухне. Она мыла посуду. Когда распахнулась дверь в дом, Степан, как на шарнирах, обернулся, а Коля продолжал сидеть в прежней позе, чуть склонившись над своей чашкой.
«Надо будет ему сказать, — подумал он, — что нельзя так вертеться. Резкие движения — могильщики разведчика даже в движениях ума».
На пороге стоял немец. Это был Курт.
— Здравствуйте, панове, — сказал он на ломаном польском и прошел в кухню.
Они начали быстро о чем-то говорить. Вернее, говорил Курт, а Крыся изредка спрашивала его о чем-то. Потом они надолго замолчали.
Богданов кивнул головой на кухню и шепнул:
— Ишь, Монтекки и Капулетти.
— Тш-ш-ш, — приложил Коля палец к губам.
Коля все время прислушивался к разговору. Немца переводили в Германию, он не хотел уезжать.
«Немец был бы нам очень кстати, — подумал Коля, — только этот какой-то раззява. От него, как от козла молока».
А потом немец заплакал. Было слышно, как жалобно он плачет, по-детски всхлипывая. Крыся утешала его, что-то быстрое шептала ему, а он всхлипывал и мешал немецкие и польские слова.
— Ну что же делать, — шептала Крыся, — что же делать, значит, не судьба нам, значит, не судьба.
— Я никуда не уеду отсюда, — выдохнул Курт. — Никуда.
Есть люди, которые скоропалительны в своих решениях, а потом, уже после того, как они дали согласие или, наоборот, столь же решительно отказали, по прошествии часов, дней, а может быть, и месяцев, в сердце их начинается мучительная борьба: прав был или неправ. Обычно такие люди эмоционально неуравновешенны, и кажущаяся их искренность, смекалка и предвидение на самом-то деле оказываются внешним выражением комплекса, который мешает им самим впоследствии продолжать начатое.
Есть люди, которые, казалось бы, медлительны и неповоротливы, и путь их к решению на первый взгляд является гарантией того, что человек тщательно взвесил все «за» и «против», выбрал единственное, казавшееся ему верным решение. На самом деле и такие медлительные в выборе люди сплошь и рядом оказываются потом перед трагической дилеммой — отказаться от данного слова или держаться этого данного слова.
Союз эмоциональной непосредственности и медлительной аналитичности создает тот сплав, который рождает разведчика, быстро и точно думающего и не просто оценивающего факт, но анализирующего его с точки зрения прошлого, настоящего и возможного будущего.
Коля этим даром обладал.
Откуда это пришло к нему — после специальной подготовки или трехлетнего опыта войны, — судить с полной определенностью нелегко. Можно, правда, предположить, что передалось ему это поразительное качество — сплав противоположностей, каждая из которых может одновременно считаться и достоинством и недостатком, а вкупе великим даром, — от его отца Всеволода Владимировича Владимирова, который был известен его матери Александре Николаевне Гаврилиной как Максим Максимович Исаев, а Гиммлеру как фон Штирлиц.
В центре
Только около часа исполнители кончили работу и передали полковнику Бородину текст третьего радиосеанса с Вихрем.
— Чайку у нас не осталось? — спросил полковник капитана Высоковского. — Замерз я что-то, погреться хочу.
— Сейчас я включу плитку, — сказал капитан. — У меня, по-моему, и малинки есть немного. Хотите, на малине заварю?
— Это будет божественно, — сказал Бородин и потянулся за табаком. Он несколько лет работал с Буденным и от него взял привычку курить табак, заворачивая его в папиросную бумагу толстой сигарой.
Высоковский пошел на кухню (разведотдел занимал маленький коттедж неподалеку от Львова). Особнячок был удобный, с массой закоулков и кладовок, пахло в нем как-то по-особому довоенно — засахарившимся вареньем, сушеными грибами и апельсиновыми корками (в особняке жил владелец бакалеи).
Бородин слышал, как капитан гремел на кухне кастрюлями.
«Это приятно, когда в доме много кастрюль, — усмехнувшись, подумал Бородин. — Значит, большая семья и достаток. Как по-мещански все-таки мы относимся к понятию «достаток»! Нам кажется это слово буржуазным, недостойным большевика. Не хотим понять, что достаток — это воспитание в первую голову. С какой нежностью будет человек вспоминать свой дом, и звук этих кастрюль, которыми гремят ночью на кухне, готовясь к семейному торжеству, и липы в окнах, и привычную лампу под рукой, и книжные полки над головой...»
Бородин затушил свою сигарообразную самокрутку и открыл первую страницу радиодонесения Вихря.
«В последнюю неделю никаких новых данных нам получить не удалось. Работа продолжается по всем установленным связям. Ясно только, что район форта Пастерник — тот плацдарм, на котором базируются немецкие войска, осуществляющие подготовку к акции.
Коля через Степана, советского военнопленного, бежавшего из лагеря, вышел на немецкого военнослужащего Курта Аппеля, шофера в штабе армии, который был им завербован. Аппель просит помочь ему остаться в Польше вместе с его женой Крысей Живульской. Коля обещал ему помочь, естественно, не расшифровывая себя, но просил выяснить все относящееся к службе саперного обеспечения. Просьбу эту Коля мотивировал тем, что ему необходимо достать партию лопат и кирок для продажи помещикам, нуждающимся в инвентаре.
Аппель сообщил, что он работает разгонным шофером, определенно прикрепленного к нему хозяина нет. Чаще остальных он ездит за город, в расположение саперных подразделений: 12-го отдельного саперного полка, 5-го батальона, приданного 4-й дивизии 17-й танковой армии «СС», и 5-го отдельного саперного батальона, дислоцированных в радиусе пятидесяти километров вокруг Кракова.
Просим дать данные на немецкого военного журналиста Трауба.
Коля создал боевую группу из военнопленных, бежавших из лагеря, а сейчас находящихся в лесах, в районе Закопане. Фамилии и полные данные этих людей сообщу в следующем сеансе.
Коля работает с интендантом, в подчинении у которого он находится. Фамилия интенданта — Козицкий Иоганн, звание — обер-лейтенант, сорок три года, родом из Кельна, жену зовут Матильда, урожденная фон Зассель. Она занимается с документами, связанными с вопросами подвоза тола и фугасов.
14.7.44. 22 часа 46 мин. Вихрь».
Бородин поморщился и красным карандашом исправил грамматические ошибки. Написал на полях: «Научитесь же наконец писать без ошибок — стыдно так». Потом Бородин подчеркнул синим карандашом фамилии, переданные Вихрем, выписал их на отдельные картонные карточки и отложил в сторону.
Вернулся Высоковский и поставил перед полковником большую чашку с пахучим малиновым чаем.
— Спасибо, — рассеянно ответил Бородин, продолжая делать выписки.
— Остынет.
— Что? — спросил Бородин.
— Остынет чай, товарищ полковник.
— А... Ничего, ничего.
Бородин достал из сейфа только что принятое донесение из Москвы, сделал выписку, спрятал донесение обратно и начал писать ответ Вихрю:
«Немедленно передайте фамилии людей, завербованных Колей в боевую группу. Шоферу присваивается кличка «Антон». Выясните фамилии командиров саперных частей. В ближайших передачах сообщу интересующие вас данные. Двадцать пятого в Краков во «Французскую» гостиницу прибывает эсэсовец фон Штирлиц. Начиная с двадцать шестого числа три дня подряд или вам, или Коле надлежит быть на всех вечерних службах в костеле на площади у рынка, пятый ряд, первое место слева, или в ресторане «Французского» отеля. Вы или ваш заместитель должны быть одеты в синий двубортный костюм, с черным галстуком и значком национал-социалистской партии в петлице. На левой руке, на среднем и безымянном пальце, вы должны будете иметь кольца: обручальное и перстень. Через равные промежутки времени закрывайте левый глаз ладонью — как следствие контузии. К вам подойдет человек и спросит: «Великодушно простите меня, свободно ли это место?» Вы ответите ему: «Бога ради, но я жду даму». Поступите в распоряжение этого человека на то время, которое ему потребуется. Привет. Все.
Бородин».
Случилось так, что Аня успела принять только часть указаний Бородина. Они с Вихрем сидели в сарайчике у пасечника Войтеха. В сарае пахло сеном и засохшими цветами: весь чердак был забит свежескошенной травой. Когда Аня принимала фразу «Начиная с двадцать шестого...», в дверь забарабанили.
Вихрь, схватив листок с передачей, ринулся по лесенке на чердак, в сено. Аня ударила передатчик топором и стала быстро жевать оставшиеся бумаги. Потом она успела оттащить лесенку, ведшую на чердак, и закидала ее сеном. А после ворвались солдаты.
Необходимый экскурс
Фон Штирлиц пристегнулся большим резиновым ремнем к спинке кресла.
— Смотрите-ка, — обратился к нему его спутник Отто цу Ухер, — вы заметили, что я сижу на тринадцатом месте?
— У меня тринадцать, понедельник и пятница, а также високосный год — счастливые приметы. Хотите, обменяемся?
— Хочу.
— Вы сумасшедший.
— Вероятно.
— Ну, садитесь.
— Вы это делаете искренне или играете?
— Играю, — проворчал Штирлиц, — мне очень хочется поиграть.
Отто цу Ухер сел на место эсэсовского офицера, улыбнулся сам себе и начал сосать леденец.
— Не люблю летать, — сказал он, — терпеть не могу летать. Все понимаю: на шоссе гибнет больше народу, чем в небе, но не люблю — и все тут.
— Вы богатый, — сказал Штирлиц, — вам есть что терять, оттого и боитесь.
Отто цу Ухер был доктором искусств. Он летел вместе со Штирлицем осмотреть наиболее ценные памятники, которые могли быть обращены в валюту. Гиммлер прислушался к мнению Бройтигама: дипломат смотрел дальше Кальтенбруннера. Штирлицу было поручено выбрать вместе с доктором искусств наиболее интересные полотна средневековых мастеров и просмотреть библиотеку университета.
Самолет, натужившись, будто спринтер, несся по взлетной бетонной полосе Темпельхофа. Фюзеляж дребезжал противной, мелкой дрожью. Несколько раз самолет тряхнуло, моторы зазвенели, и «Дорнье» завис в воздухе. Казалось, что он недвижим; потом нос задрался, и самолет начал быстро набирать высоту.
Отто цу Ухер прилип к окну. Штирлиц заметил, как он шевелил тонкими пальцами, уцепившись в поручень кресла.
«А ведь действительно боится, — подумал Штирлиц. — Такая умница — и такой трус. Хотя, человек искусства — нервы у него обнажены и фантазия неуемная. Им завидуют: особняки, деньги, слава... Несчастные, бедные, замученные люди. В искусстве нет фанатиков, как в политике. Там люди видят шире и дальше, у них нет шор, они могут себе позволить докапываться до сути явлений. Даже негодяй мечтает где-то в самой глубине своей написать о чистой любви или о том, что изнутри поедает его, как ржа. А умному и честному художнику и того сложней. Фейхтвангер эмигрировал, а сколько сотен людей остались в рейхе? Людей, которые думают так же, как Фейхтвангер? Но они вынуждены либо делать прямо противоположное тому, чего хотят, либо предают себя, и в этом предательстве зреет их ненависть ко всему вокруг — к себе самим тоже».
За те двадцать лет, что Исаев провел нелегалом за границей, покинув родину на корабле, увозившем из Владивостока остатки белой гвардии, мысль его сделалась бритвенной: он препарировал события, угадывал в них перспективу, нисколько не затрудняя себя бессонными раздумьями. Штирлиц держал у себя дома римских и греческих классиков, книги по истории инквизиции. Он подчас поражался точному повторению в рейхе тех же самых ходов и поворотов, которые совершали тираны Рима в борьбе за честолюбивые устремления. Когда на смену демократии приходила личная власть и когда человек, выходивший на трибуну сената, обращался к депутатам от имени народа, уверенный, что он один только знает, чувствует и предвидит ее, нации, устремления, надежды и чаяния, тогда Штирлиц совершенно спокойно проводил для себя аналогию с современной Германией и никогда не ошибался в перспективных решениях по тому или иному вопросу.
Он точно определил свое поведение: Гиммлер боится друзей, но он хотя и не дает особенно расти тем, кто говорит ему ворчливую правду, тем не менее верит больше именно этой последней категории людей. Поэтому Исаев, пользуясь своим «партийным стажем», позволял себе высказывать мнения, шедшие не то чтобы вразрез с официальными, но тем не менее в некоторой мере оппозиционные. Это не давало ему роста в карьере, но зато ему верили все: от Кальтенбруннера и Шелленберга до партайлейтера в его отделе гестапо. Такое точно выбранное им поведение позволяло быть искренним до такой степени, что невольный и возможный срыв был бы оправдан и понятен с точки зрения всей его предыдущей позиции.
В 1939 году его связь оборвалась: связник был расстрелян в Москве как английский шпион. Исаев получил очередное повышение. Три раза он пытался подставиться под командировку в Москву, но каждый раз это срывалось. Потом он услыхал о плане «Барбаросса». Он пытался наладить связь через нейтралов, но никто ему из Москвы не ответил. В сорок первом году он был откомандирован в Токио. Здесь, встретившись на приеме в шведском посольстве с Рихардом Зорге — они были знакомы с двадцать девятого года, — он предупредил его о тех планах нападения на СССР, которые разрабатываются в германском генштабе. Зорге устроил ему встречу с советником советского посольства. Тот знал о приезде Штирлица. Он дал ему фотографию. На Исаева смотрели Сашенька Гаврилина и парень — словно бы он сам, только в двадцать третьем году. Это был Александр Исаев, его сын. Исаев почувствовал, как его обожгло и что-то тягучее, липкое и горячее прилило к голове. А потом, заслоняя все, появилось перед глазами лицо Сашеньки Гаврилиной. Оно было таким ощутимым, видимым, близким, что Исаев, задохнувшись, поднялся и несколько мгновений стоял зажмурившись. Потом шумно выдохнул и спросил:
— Мальчик знает, чей он сын?
— Нет.
— Сашенька знает, кто я и где? Ей сообщали?
— Нет.
— Когда вы нашли их?
— В тридцать девятом, когда парень пришел за паспортом.
— Что делает Сашенька?
— Вот, — сказал советник, — здесь все о них.
И он дал Исаеву прочитать несколько страничек убористого машинописного текста.
— Она была все время одна?
— Да.
Исаев до боли — четко и резко — вспомнил Владивосток двадцать второго года, охоту на изюбра вместе с полковником Гиацинтовым, ночной разговор с Сашенькой Гаврилиной на заимке у Тимохи, приказ Дзержинского — уйти вместе с белыми для того, чтобы информировать Москву обо всех готовящихся заговорах против республики; он вспомнил, как Сашенька провожала его на пристани, сжатая со всех сторон тысячами людей, и не могла двинуться, а он смотрел на нее, и ломал ногти, сжимая поручни корабля, и что-то отвечал полковнику Суходольскому, а Сашенька осталась одна, совсем одна, а он ничего не мог изменить: он выполнял свой долг...
Исаев написал письмо Сашеньке:
«Любовь моя!
Спасибо тебе за то, что ты была и есть. Спасибо тебе за то, что есть я — в московском варианте. Спасибо тебе за то, что я все эти годы ощущал тебя — в одном воздухе, в одном мире, в одном дне и в одной со мной ночи. Я ничего не могу обещать тебе, кроме одного — моей любви. Я буду с тобой, как был. Мир кончится, если рядом со мной не будет тебя.
Максим».

Самолет плюхнулся на краковский аэродром.
— Не зря я обменялся с вами местами, — выдохнул Отто цу Ухер, — мое тринадцатое стало вашим счастьем: мы долетели без приключений.
— В воздухе приключений не бывает, — ответил Штирлиц. — Приключение — это если долго, а самолет падает ровно одну минуту, а уже на второй секунде вас хватит кондрашка. Разрыв сердца — гарантия от воздушных приключений.

Вечером в парикмахерскую к Коле пришел тот летчик, который вел самолет со Штирлицем. Знаком он показал Коле, что хочет побриться. На рукаве Колиного пиджака была маленькая метина — «Ост». Летчик решил, что парикмахер не понимает по-немецки, — откуда ему! — и, улыбнувшись Коле, похлопал себя по щекам. Коля кивнул головой.
— Массаж? — сказал он.
— О, йа, массаж, — кивнул головой летчик и закрыл глаза.
Следом за ним вошел бортмеханик и спросил:
— Ты пришел спать или бриться?
— Я пришел и спать и бриться, — ответил летчик. — После рейсов с этими любимчиками Гиммлера нервы совсем сдают. Спаси бог, случись что-нибудь с самолетом...
— Почему ты решил, что фон Штирлиц — любимчик рейхсфюрера?
— Потому что его провожал сюда начальник политической разведки Шелленберг. И потом я раз видел, как он говорил с рейхсфюрером — они говорили на равных.
Пилот был молодым человеком, и ему нравилось быть осведомленным во всем, и особенно в том, что происходит «наверху». Люди многоопытные эту свою осведомленность — необходимую или случайную — скрывают. Те, кто помоложе, только-только соприкоснувшись с жизнью «великих», наоборот, не могут не щегольнуть этой своей чуть усталой, рассеянной осведомленностью.
— В каком он чине?
Летчик не знал этого точно и опять-таки по молодости лет своих ответил:
— Он офицер «СС» с довоенным стажем.
— Поехал к Франку? В Вавель?
— Нет, он остановился во «Французском» отеле. Фон Штирлиц — большой любитель Баха, напротив в костеле великолепный орган.
— Когда обратно?
— Через день-два. Мне приказано ждать его здесь.
Коля побрил бортмеханика, увидел, что в парикмахерскую набилось довольно много народу, незаметно резанул себе палец бритвой и побежал в медпункт. После медпункта он ринулся к Вихрю — сообщить о приезде столь важной фигуры из ведомства Гиммлера.
Вихрь немедленно связался с Седым и попросил его через его людей во «Французской» гостинице узнать о некоем фон Штирлице все, что можно будет узнать, а особенно маршруты поездок, кто его сопровождает, на чем ездит, когда встает и где обедает.
Стиль работы
Полковник армейской контрразведки Берг с исчезновением Мухи внутренне весь съежился: после того, как фюрер уволил в отставку адмирала Канариса — шефа, создателя, а точнее всего, мозг и сердце абвера, — всякий срыв сотрудников абвера воспринимался гестапо как лишнее подтверждение их правоты в давней вражде с армией. Полковник Берг приготовился к худшему, хотя, собственно, чего ждать худшего для себя, чем оказаться шефом контрразведки армии после десяти лет работы на Тирпицуфере, 74, в Берлине, в центральном досье разведки на всех политических деятелей мира, экономистов, писателей, проституток, премьеров, танцовщиц, генералов, психиатров, режиссеров, философов — словом, на всех тех людей, которые либо оказывали услуги третьему рейху, либо оказывают в настоящее время, либо могут их оказать в той или иной ситуации, вольно или невольно, с вознаграждением или без него.
Берг, работая у Канариса, был посвящен во многое, но далеко не во все, потому что адмирал считал его блистательным служакой — не более. Особенно настораживала Канариса поразительная память Берга: ему не нужно было поднимать досье, которое он читал десять лет назад, он помнил его чуть не наизусть.
— Хорошая память присуща малоталантливым людям, — говорил Канарис, — если речь идет о человеке, посвятившем себя гуманитарии, а не технике. Разведка, как первая составная часть политики, это гуманитария, причем наиболее ярко выраженная для тех, кто знает суть вопроса. Когда мне говорят, что в разведке успех акции зависит от математической точности расчета, я улыбаюсь. Математика вредит нам, ибо она воплощение прокрустова ложа разума. Разведка взывает к самым низменным страстям и устремлениям. И в этом ее высший разум.
Адмирал любил говорить афоризмами. Он ловил себя на том, что, даже беседуя с любимой таксой Зепплем, он оттачивал формулировки и невольно следил за тем, чтобы его речь была изящна и упруга. Берг, как, собственно, большинство сотрудников абвера, не приближенных к адмиралу настолько, чтобы сохранить свою индивидуальность, ибо залог дружбы — это разность индивидуальностей, во всем подражал Канарису. И в манере говорить — улыбчиво, доброжелательно, располагая к себе собеседника, шутливо останавливаясь на самом главном; и в манере одеваться — чуть небрежно, но до такой степени, чтобы эта небрежность была элегантной; и в манере строить отношения с сотрудниками — мягко, но чуть свысока и опять-таки в такой мере, чтобы не обидеть, но лишь дать понять разницу в занимаемом иерархическом положении.
Когда Берг жил и учился в Москве, на химическом факультете МГУ, он поражался отношениям, сложившимся в России после революции: нарком и рабочий были одинаково одеты, и разговор их был разговором товарищей. Берг, начав работать в абвере, попробовал было скопировать эту русскую манеру, но Канарис сказал ему как-то, видимо, точно поняв, откуда это у Берга:
— Мой друг, последователем быть — хорошо, подражателем — жалко.
Берг вспыхнул — он легко краснел — и с тех пор во всем копировал адмирала, даже в жестах: разговаривая с сотрудниками, он клал им руку на плечо дружески-доверительно, но в то же время это был жест снисхождения, а не искренней расположенности...
...И чем сейчас хуже было положение Берга, тем мягче он разговаривал со своими людьми, тем чаще шутил, смеялся и подолгу сидел у контрразведчиков, рассказывая им смешные истории и анекдоты.
Берг ждал, когда над его головой разразится буря в связи с исчезновением Мухи. Следствие, проведенное им, показало, что Муха исчез после того, как он привел к себе на явочную квартиру женщину-радистку. Агентов среди польского населения у Берга не было, а если бы они и были, то Берг не считал возможным верить им до конца: в каждом поляке можно было ждать двойника или дезинформатора.
И лишь когда Берг через свои внутренние, хитрые возможности узнал о провале гестапо с русским майором-разведчиком, только тогда он успокоился: гестапо не станет сейчас сводить с ним счеты, потому что они упустили куда более важного человека. После побега русского майора с краковского рынка Берг предположил, что здесь, видимо, вполне логично допустить возможность связи: Муха — радистка — русский майор. Во всяком случае, Берг не отвергал этой возможности связи и действовать начал, отталкиваясь от этого допуска. Гестапо пошло по своим обычным путям: массовые облавы, аресты, подслушивание телефонных разговоров в Кракове, усиленная агентурная разработка подозрительных поляков. Берг избрал иной путь: он вычеркнул для себя Краков и сосредоточил поиск по краковским пригородам. Пять радиопеленгационных автомашин круглосуточно курсировали по шоссе и проселкам в радиусе пятидесяти километров вокруг города. Десять групп с переносными пеленгаторами начали методическое и неторопливое прочесывание лесов и гор вокруг Кракова. Берг не торопился: он предполагал, что радистка наверняка выйдет на связь со своим центром. Он знал также, что русские радисты всегда подолгу торчат в эфире, времени засечь их будет достаточно.
Будучи человеком многоопытным, Берг подстраховал себя через подставного агента, словака по национальности, подсунув ему материал, из которого следовало, что в районе Рыбны несколько человек видели Муху и человека, по внешнему описанию похожего на бежавшего русского разведчика. После этого Муху больше никто не видел, а человека, похожего по приметам на бежавшего из гестапо, видели выходившим из леса ночью в мокром пиджаке и с синяками на лице. Это донесение, специально подстроенное Бергом, нашли возможность подсунуть агенту так, что его рапорт выглядел вполне убедительно. Берг в гестапо звонить не стал, но рапорт приобщил к делу об исчезновении Мухи — на всякий случай, если начнутся трения с руководителями управления безопасности Кракова.
Берг не ошибся. Через день после исчезновения Мухи радиоперехват засек новую точку, находящуюся примерно в тридцати километрах от Кракова, по направлению к Закопане. На следующий день Берг подтянул в тот район семь групп из десяти и три автомашины. Через день был засечен точный район новой радиоточки. А еще через неделю Аня была арестована военной контрразведкой. Вихрь спасся благодаря случайности: солдат прокалывал сено, в котором он лежал, очень зло, но совсем не так тщательно, как следовало бы. Штык три раза проколол штанину Вихря и один раз поцарапал голову. Вихрь ждал, что они после обыска в доме подожгут и сарай и дом пасечника. Поэтому он лежал, сжав в руке гранату. Сдаваться он не стал бы просто так. Он бы вышел к ним сдаваться и взорвал бы пяток фашистов вместе с собой.
Вихрь слышал, как Аню били и как офицер кричал:
— Где остальные, красная шлюха?! Отвечай, где остальные?
— Я одна, — отвечала девушка. — И можете так не орать, у меня хороший слух.
Вихрь сжался, и плечи его стали вздрагивать по тому количеству пощечин, которые он явственно слышал.
— Эх, вы, европеец, — сказала Аня. — Неужели у вас принято бить женщин?
— Ты паршивая шлюха, а не женщина! — крикнул офицер. — Ложись на землю лицом вниз!
— Я не лягу на землю лицом вниз, — ответила Аня. — Можете стрелять в лицо.
— Прежде чем я выстрелю тебе в лицо, ты еще у меня попляшешь! — сказал офицер. — Ты у меня еще так попляшешь, что ой-ой! И тебе не поможет любимая родина и дорогой товарищ Сталин!
— Мне поможет родина, — ответила Аня, — мне поможет товарищ Сталин, а вам уже ничто не поможет.
Вихрь представил ее себе сейчас: такую красивую, женственную, но в то же время еще ребенка — курносую, с раскосыми громадными глазами.
«Ну? — подумал он медленно. — Пора выходить, что ли?»

Судьба разведчика... Касабланка, ночные кабаки, танцовщицы, которые в перерыве между любовью курят, лежа на спине возле усталого генерала, и между делом спрашивают его о секретах в генеральных штабах; алюминиевые аэропланы и трансатлантические перелеты для переговоров за коктейлем с финансовыми магнатами; конспиративные явки в таинственных коттеджах с двойными стенами; лихие похищения чужих офицеров; толстые пачки новеньких банкнот в шершавых портмоне; любовь острогрудых флегматичных блондинок; трескотня стальных от крахмала манишек на раутах и дипломатических приемах, легкая — за чашкой кофе — вербовка послов и министров... Боже ты мой, как же все это смешно, если бы не было глупым и — в этой своей глупости — безжалостным по отношению к людям этой профессии.
А вот так лежать в сене и слушать, как бьют девочку и заставляют ее ложиться на землю, а ты затаился в сене, и тебя раздирают долг и сердце, разум и порыв — тогда как? А если приходится шутить с человеком, смотреть ему в глаза, угощать его обедом, но знать, что сейчас, после этого обеда, когда вы вместе пойдете по ночной улице, ты должен будешь этого твоего доброго знакомого убить как врага? А ты бывал у него в доме, и знал его детей, и видел, как он играл с годовалой дочкой... Как тогда? А если ты должен спать с женщиной, разыграв любовь к ней, а в сердце у тебя другая, та, единственная. Тогда как? А если можно сказать на допросе только одно-единственное «да», а отвечать нужно «нет», а за этим «нет» встает камера пыток, отчаяние, ужас и безысходность, а потом длинный коридор, холод, плиты, в последний раз небо, в последний раз снег, в последний раз взгляд, в последний раз люди — пусть даже те, которые выстрелят тебе в затылок, но все равно люди, которые в самый последний миг могут стать вдруг близкими-близкими. Только потому, что они последние люди, которых ты сможешь видеть на земле! Тогда как?!

Где-то совсем рядом заурчал автомобильный мотор. Скрипнули тормоза, хлопнула дверь, и Вихрь услышал немецкую речь:
— Перестаньте, болван вы этакий! Что это за скотство — бить женщину!
Потом этот же человек мягко произнес:
— Я приношу вам извинения за это безобразие, девушка. Пожалуйста, садитесь в машину!
Ане перевели слова немца. Он ждал, пока ей это переводили, а после сказал:
— Мне совестно за вас, господин обер-лейтенант. Это стиль мясников, а не офицеров германской армии.
— На русском фронте погиб мой брат, — тихо ответил обер-лейтенант.
— Война — это не игра в кегельбан. Заберите старика пасечника и следуйте за мной.
После первого дня допросов Берг понял: с этой девицей ни о чем не договориться, если следовать обычным канонам вопросов и ответов. Она будет врать, а если ее уличат, она замолчит. Берг решил идти другим путем: пробный шар он подпустил при аресте русской радистки. Когда отчитывают в присутствии арестованного того, кто его брал и бил, это неплохой аванс для дальнейшей работы. Берг решил поиграть с русской: он решил «завербоваться» к ней, а уж потом через нее выйти на остальных участников группы, заброшенной в тыл. Решив играть партию так, он вызвал Аню на допрос ночью, когда все остальные сотрудники военной разведки разошлись по квартирам и во всем здании осталось только пять человек: четыре охранника и один полковник.
Берг усадил Аню в кресло, включил плитку и поставил чайник. Потом он сел напротив нее, близко, так, что их колени соприкасались, и начал улыбчиво и грустно рассматривать девушку. Весь день он вел допрос через переводчика, никак не выдав свое знание русского языка. Это был тоже ход. Берг рассчитывал на этот ход. Он тихо сказал:
— Вот такие пироги, золото мое...
Сказал он это с таким милым волжским оканьем, что Аня даже отпрянула к спинке кресла.
— Только тихонько говори, — перешел на шепот Берг, — здесь даже стены имеют уши.
Он отошел к шкафу, достал большой американский автоматический проигрыватель «Колумбия», поставил на него несколько пластинок и пустил музыку.
Несколько мгновений он слушал танго, закрыв глаза и покачивая головой в такт музыке.
— Слушай, — сказал он, медленно подняв тяжелые веки, — слушай меня внимательно. Я не хочу знать ни твоего настоящего имени, ни кто ты, ни с кем ты связана. Я постараюсь тебе помочь, но не ценой предательства, а иной ценой. Не понимаешь?
Все это было так неожиданно, что Аня, покачав головой, также шепотом ответила:
— Не понимаю.
— Я хочу, чтобы ты мне ответила только на один вопрос, — сказал Берг очень медленно, — ты считаешь, что все немцы с Гитлером или нет?
— Нет, — ответила Аня, — не все.
— Как ты думаешь, может под погонами полковника скрываться человек, не симпатизирующий фашизму?
— Такие люди сдаются в плен.
— Верно. В плен могут сдаться те люди, которые находятся на переднем крае. А что делать человеку — я не о себе говорю, не думай, у нас ведь с тобой идет отвлеченный разговор, не так ли? Так вот, что делать человеку, который не имеет возможности сдаться в плен?
— Гитлера застрелить — вот что.
— Ну, хорошо... Я этого твоего ответа вообще не слышал. Я повторяю свой вопрос: как такому человеку доказать свою антипатию фашизму?
— Чего вы от меня хотите? — спросила Аня.
— Ничего, — сказал Берг. — Сейчас будем пить чай всего лишь. Ты любишь как — покрепче или слабенький?
— Покрепче.
— Зря. От крепкого чая портится цвет лица.
— У меня уж и так испортился цвет лица, — сказала Аня и пощупала синяк под глазом.
— Ты должна понять его. У этого офицера на фронте погиб брат, молоденький мальчик.
— Про молоденького он не говорил. Он сказал просто «брат».
«Она знает немецкий, — отметил для себя Берг, но вида не подал. — Это значит, она не из дивизионной или армейской разведки. Значит, ее забросил фронт или это Генштаб».
— Ну, все равно брат. Родной ведь человек.
— Не мы все это начали.
— Тоже верно. Я не оправдываю его, просто я пытаюсь тебе объяснить, почему он был таким несдержанным.
— Может, вы скажете, что у вас не пытают?
— У нас — нет. У нас просто расстреливают. Пытают в гестапо, а я не гестапо, я из абвера. Слыхала?
— Нет. Не слыхала.
— Ну, это не суть важно, — улыбнулся Берг и посмотрел в глаза девушке. — Я не ловлю тебя, не думай.
Аня тоже улыбнулась и ответила:
— А я и не думаю.
— Сколько тебе сахара класть?
— Чем больше, тем лучше.
— Четыре. Достаточно?
— Можно и пять.
— Ну, пожалуйста. Давай положим пять. Я сам пью вприкуску.
— Откуда вы так хорошо знаете русский?
— Я не могу тебе ответить.
— Почему?
— Потому что это моя тайна, а если ее узнаешь ты, это перестанет быть тайной.
— Так я и не пойму, чего вы от меня хотите.
— Ровным счетом ничего, — мягко улыбнулся Берг. — Я хочу пофантазировать. Представь себе: русской разведчице — не тебе, не тебе, а какой-то другой, тебе незнакомой — дают возможность бежать. Так? И даже помогают ей перейти линию фронта. Или наладить радиосвязь отсюда. Только с одним условием: чтобы она сказала в разведотделе или в Генштабе — что еще лучше, — мол, в одной из германских армейских группировок, одной из самых сильных — скажем так — группировок, есть человек, который бы хотел войти в контакт с русской разведкой. Как ты думаешь, пойдут на это большевики?
— Откуда я знаю?..
— Ты не знаешь, понятное дело... Я ведь не о тебе говорю, я просто фантазирую. Позволь и себе пофантазировать. Как ты думаешь: пойдут на контакты с таким человеком или нет?
— Из немецких тюрем побег невозможен.
— В принципе, конечно, невозможен, если ты попала в гестапо. Речь идет о том, если ты попала в руки армейской секретной службы. Из гестапо никто не убегает. Оттуда устраивают побеги для перевербованных агентов. Вот недавно такой побег гестапо устроило одному завербованному агенту прямо с краковского рынка.
Берг мельком глянул на девушку: он хотел видеть ее реакцию. Если она связана с тем бежавшим от гестапо русским, она не могла не прореагировать. Но лицо ее осталось спокойным, никак не напряглось, и руки тоже спокойно лежали на коленях.
«Значит, она не связана с тем человеком, — решил Берг, — видимо, это совсем другая группа. Через нее я все выясню о Мухе. По его описаниям, это, конечно, она».
Конечно, если б Вихрь сказал Ане про свой арест, она бы дрогнула. Арестованный перестает бояться за себя; он боится за друзей. Но Вихрь ничего никому не сказал, потому что отдавал себе отчет: скажи он про это, и все его подчиненные шарахнутся от него как от возможного агента гестапо — просто так из гестапо не уйдешь. Он решил открыться потом, после того, как задание будет выполнено, справедливо полагая, что иначе, если он сейчас передаст про случившееся в центр, руководство переполошится, и наверняка ему будет предписано вернуться домой.
Так сложное взаимосплетение случайностей спасло Аню — а этих взаимосплетенных случайностей окажется в ближайшие дни такое количество и значение их будет так велико, что существенным образом отразится на судьбах многих людей, в той или иной степени связанных с «Операцией Вихрь».
— А где гарантия тому, что эта русская разведчица не получит пулю в спину? — спросила Аня.
— Ну это уже смешно, — ответил Берг, прихлебывая чай. — Первая гарантия этому — возможность пустить ей пулю в лоб, а не в спину. Как русскому шпиону, здесь, в тюрьме, даже без суда.
— Что, многие у вас поняли — крышка Гитлеру?
— Я же не задаю тебе прямых вопросов, золото мое. Я же с тобой фантазирую, а ты от меня требуешь ответов, которые могут стоить мне головы.
— Ладно, — сказала Аня, допив чай. — Я согласна попробовать.
Берг тоже допил свой чай, аккуратно поставил чашку на тоненькое блюдечко саксонского фарфора и сказал:
— А где гарантия, что я не буду тобой продан, если побег по каким-либо причинам не состоится?
— Вы не будете от меня ничего требовать здесь, заранее?
— Буду.
— Чего же именно?
— Твоего согласия поехать в наш радиоцентр и передать своим, в штаб, несколько дезинформаций.
— Не получится.
— Погоди. Не горячись. Во-первых, твои радиоданные у нас. Во-вторых, ты передашь две-три дезы, а потом я тебе устрою побег, и ты сможешь связаться со своими людьми и передать в Москву, что такие-то и такие-то сведения не что иное, как дезинформация. В-третьих, после того, как ты это передашь своим, они смогут начать игру против нас, «поверив» нам, а на самом деле они будут знать всю правду. Это выгоднее Москве, чем Берлину, уж послушай меня, золотко, я в разведке не первый год.
— Зачем нужен такой трудный путь для побега?
— Затем что так можно бежать. Радиоцентр не тюрьма.
— Я должна подумать.
— Думай.
— Нет, не здесь.
— Ты хочешь вернуться в камеру?
— Да.
— Ладно. На, поешь, — сказал Берг, достав из ящика консервы, — мажь на хлеб, это свинина.
— Спасибо.
— Теперь вот что: при допросах я, возможно, буду на тебя кричать и топать ногами. Это необходимо, понимаешь? Так что не обижайся.
— А почему бы вам не бежать вместе со мной?
— Чтобы быть расстрелянным? Не хочу быть расстрелянным.
— Я даю вам гарантии.
— Душечка ты моя, — улыбнулся Берг, — гарантии могу дать только один я — себе самому. Для этого мне надо передать здесь вашим людям такие сведения, которые покажут вашему начальству, что я из себя представляю. Мне нужен ваш человек, который будет сразу связываться с вашим центром.
— А почему вы решили говорить обо всем этом именно со мной?
— Ты думаешь, мы каждый день ловим русских разведчиков? И потом ты идеальный случай, ты радистка, я могу забрать тебя на радиоцентр, понимаешь? Отсюда я тебе побега устроить не смогу ни при каких обстоятельствах.
— Я хочу подумать, — повторила Аня.

В камере она упала лицом на нары и завыла, как от боли.
«Дура, дура, набитая дура! — подумала она. — Ничего не знаю, ничего не понимаю! Дура! Мамочка, как мне быть-то, мамочка?!»
И заплакала, как от злой обиды в детстве.
Серьезный разговор
Курт уехал с офицерами куда-то в сторону Закопане. Поэтому Вихрь и Коля решили остаться ночевать у Степана. Дом Крыси был надежным: в здешнем гарнизоне все знали, что хозяйка любит солдата вермахта.
Крыся поставила на стол большой чайник и чашку с творогом, а сама ушла спать.
— Вот так, — сказал Вихрь, хрустнув пальцами. — Вот так, братцы.
— Погубят девку, — сказал Коля. — Хороший она человечек.
— Не сломится? — спросил Степан.
— Нет, не сломится, — ответил Вихрь.
— Не сломится, — повторил Коля.
— Мы теперь без связи, — сказал Вихрь, — дело — швах. Думаю: не пришлось бы идти к своим — за рацией. Правда, Седой обещал подумать. Может, будем передавать от партизан.
— Армия Людова?
— Да. Хлопски батальоны. По-моему, у них есть связь. Но об этом еще подумаем. Пока вот что... Последняя фраза от Бородина была такая: «Двадцать пятого в Краков, в гостиницу «Французскую», прибывает эсэсовец фон Штирлиц».
— Ну? — спросил Коля.
Вихрь долго молчал, а после сказал, не глядя на Богданова:
— Степан, ты б пошел в сени: может, кто слушает нас.
Богданов усмехнулся, пожал плечами и вышел.
— Ты что, не веришь ему? — спросил Коля.
— Почему не верю?.. Верю... Если б не верил — не пришел. Просто сейчас надо вдвоем подумать, что это значит.
— Ты как считаешь?
— Я только начну об этом думать, сразу на Анюте замыкаю. Я у нее последнюю неделю жил, у Войтеха, пасечника. Она, знаешь, как песенка, легкая такая, веселая, нежная. Утром встанет — глазищи громадные, припухли со сна, ямочка на щеке, как у младенца. Я, знаешь, просто физически боль испытываю. Мужика можно пытать болью, это не страшно. Девушку позором могут замучить. Мне иногда страшно делается: живут на земле люди — все по одному образу и подобию созданы, и недолго, в общем-то, живут, а поди ж ты, тюрем понастроили, пытать друг друга выучились, стреляют друг в друга, детишек делают несчастными... Какую ж еще им правду надо всем рассказать, чтоб наступило братство под этим небом?
— Сначала надо повесить Гитлера.
— Понимаешь, каждая новая жертва сама по себе делает еще большее количество людей обреченными: пепел Клааса стучит в сердце.
— Ты что это? Против того, чтобы Гитлера вешать?
— С ума сошел! Я не об этом. Да и потом, Гитлер, по-моему, не может считаться человеком. Человек может ошибаться, делать глупости, оказываться невольным виновником несчастий, но человек — нормальное двуногое позвоночное, получившее в дар возможность осознанно рассуждать и проводить в жизнь руками задуманное им, — такой биологический вид не имеет права обосновывать физическое уничтожение себе подобных только потому, что у этих ему подобных, например, курчавые волосы, с горбинкой нос или страсть к таборной жизни. Гитлер — это патология. Войну мы уже выиграли. Как дальше будет жить мир — вот о чем я. Знаешь, я отношусь к той категории людей, для которых жертва — это не повод слезливо вспоминать прошлое, а шок, заставляющий думать, как будет дальше, как будет в том мире, ради которого наша Анюта сейчас обречена на мучения.
— Что-то тебя в минор потянуло, Вихрь...
— Говорят, страдания делают человека черствым... Не знаю... Наверное, это не совсем так. Страдание прежде всего калечит психику. Человек, прошедший страдание, делается иным, отличным от тех, кому выпало счастье просто сеять, строить или высчитывать. Я в сорок втором в Кривом Роге расстрелял одного человека... Он был у гестаповцев агентом. В газетенке пописывал. Вильна Вкрайна, проклятые москали, жидивская коммуна... Словом, все как полагается... Большой джентльменский набор. Одно б дело — просто пописывал, а то играл в националиста-антигитлеровца. Несколько наших клюнуло, ну и погибли в тюрьме. Я к нему пришел, а у него двое близняшек, душеньки такие, просто ангелочки. Волосики длинные, вьются, мордашки розовенькие, играют себе в углу, щебечут. И жена на сносях. Я как увидел все это, у меня даже горло перехватило. А он, сволочь, назначил свидание трем мальчишкам-студентам из патриотической группы: они у нас на сводках Совинформбюро сидели. Значит, не убей я его сейчас, завтра трое наших пареньков будут висеть в камере пыток. И знаешь, что страшно: я даже про тех, кого он продал, тогда не думал. Я думал о тех, кого он продаст, а видел его близняшек. Когда мы с ним вышли, он на колени упал, мычит и все повторяет: «Детки у меня, детки, сиротами останутся, пощадите ради деток, я вам отслужу... Детки, они-то не виноваты, что у них отец слабым оказался...» Я потом три ночи не спал, все лицо его видел перед глазами у себя.
— Ты ее любишь, Вихрь, — тихо сказал Коля, — я понял тебя.
— Ладно. Давай будем думать про твоего эсэсовца. Люди Седого узнали, что он очень большая фигура.
— Такого типа, видимо, надо либо гробить, либо воровать. Таких нельзя пропускать мимо.
— Видимо, так. Но это разные вещи — воровать его или уничтожать. Ты «Французскую» гостиницу хорошо знаешь?
— Знаю.
— Туда имеют право входа цивильные?
— Я пройду.
— Не хвались, едучи на рать...
— Пройду. Я брею генералов, они меня любят, держат за своего.
— Посмотри за ним денек сам. Он твой, понимаешь? Теперь дальше. Седой работает по связи с тюрьмой.
— Нужны деньги?
— Да. Возможно, понадобятся.
— Достанем.
— Стоп. Я поэтому и хотел поговорить с глазу на глаз. Ты держишь нити интенданта, Курта и боевой группы плюс часть связей Седого. Если загремишь ты, мы провалим всю операцию. На экспроприацию, если она вообще будет нужна, должен пойти Богданов.
— Один?
— Зачем один?.. Ты подключишь к нему трех из боевой группы. Причем брать надо либо банк, либо немецкий магазин. Если мы пойдем на экспроприацию какого-нибудь склада или аптеки, можем засветиться на реализации. Что нового от интенданта?
— Он передал мне данные о складах... Его в Прагу переводят...
— Жаль. Когда?
— Точно не знаю.
— Ничего. Он нам еще здесь пригодится.
— Звать Степана?
— Да.
Коля вышел в сени. Степан сидел под дверью, напряженно прислушиваясь к тревожной ночной тишине. Изредка завоет какая-то собака, станет от этого жутко и тоскливо, а потом снова тишина, особая тишина оккупации, когда каждая минута несет с собой ожидание выстрела, вопля, гибели.
Закономерность случайностей
У Седого в Варшаве до войны жил брат — известный в городе психиатр. У брата была дочь, ее звали Мария. Когда отец погиб в тридцать девятом, она перебралась в Краков. Сначала она жила в доме у Седого, а когда он ушел на нелегальное положение, Мария сняла себе комнату. От покойного отца осталась коллекция золотых монет и несколько подлинных средневековых гравюр, на это можно было жить. Сначала Мария работала в университете, но после того как университет гитлеровцы закрыли — по их планам, в Польше должны быть только начальные школы, — она стала работать переводчицей на железнодорожном узле. Здесь она познакомилась с Игнацием Домбровским, инженером. Сестра Игнация Домбровского Ирена была невозможно мила, и по улице ей ходить было трудно: все оглядывались, особенно немцы. Вот так, на улице, когда она возвращалась с работы (она выучилась на медицинскую сестру), с ней познакомился Вацлав Шмидт — по матери словак, по отцу немец, по должности переводчик начальника тюрьмы.
Он ходил за Иреной два года; краснел, вздыхал, сох. Он любил ее. Тетушка Шмидта жила в Лозанне, там у нее был обувной магазин. Чтобы достать Ирене документы на выезд вместе с ним к тетушке — и ну вас, немцев, к черту с вашей тюрьмой, — ему нужно было тридцать тысяч марок.
— Здесь нет, — сказала ему Ирена, — среди этого вашего скотства может быть все, но не может быть любви. Здесь мы никогда не будем вместе. Увези меня в Швейцарию, где не стреляют и где озера в горах, я стану твоей женой.
— Я тебя увезу, а ты меня там бросишь.
— Поляки могут делать все что угодно, — ответила Ирена, — только они не умеют нарушать данного слова.
— А деньги? Откуда я возьму столько денег?

Когда арестовали Аню, Седой пошел по всем своим связям: любыми путями ему нужно было выйти к тюрьме. Два дня прошли впустую. Утром, когда он встретился с племянницей, та сказала:
— Знаешь, ничего нельзя обещать наверное, однако я устрою тебе встречу. Насколько мне известно, человеку из тюрьмы, некоему Шмидту, для счастья с Иреной нужны деньги. Может быть, тебе поговорить с ним?
Седой ринулся к своим связникам, знавшим персонал тюрьмы. День и ночь люди Седого устанавливали все, что можно было установить про Вацлава Шмидта.
Четверо из шестерых сказали Седому:
— Он вне связей с гестапо. С ним можно рискнуть поговорить.
Двое сказали иначе:
— Он слишком в себе. Ни то ни се. Скрытен и неясен. Такой-то и может оказаться крючком у гестапо. Те могут держать его как приманку.
...Когда Шмидт и Седой остались в комнате одни, Седой сказал:
— Послушайте, Вацлав, я знаю вашу историю. Помогите мне — я помогу вам.
— Кто вы?
— Это не тема для разговора. Я человек, у меня своя история, похожая в некоторой степени на вашу. Я люблю женщину, женщина эта сидит в вашей тюрьме. Мне нужно, чтобы эта женщина была со мной, мы уедем в горы — там мои родители, вы уедете в Швейцарию — там ваша тетушка.
— Как зовут ту женщину, которую вы любите?
— Ее зовут... — Седой закурил, пустил к потолку дым, прищурился и ответил: — Русская радистка.
— Вы с ума сошли...
— Я не сошел с ума.
— Это невозможно.
— Отчего?
— Оттого, что мне, в общем-то, дорога жизнь.
— Вы будете чистым.
— Как?
— Сначала мне важно ваше принципиальное согласие.
— Это смешно...
— Хорошо. Допустим, вам поступает приказ: передать эту женщину для допроса ночью, когда вы дежурите. Бумага остается у вас, а вам остается только выполнить приказ.
— Это невозможно...
— Вы меня не так поняли. Я знаю, вам нужны деньги, чтобы уехать с Иреной в Швейцарию. Разве нет?
— Допустим...
— Я даю вам эти деньги. Я даю вам тридцать тысяч. Вы мне даете мою женщину.
— Нет. Это невозможно...
В комнату вошла Ирена. Глазищи зеленые, длинные волосы на плечах, талия осиная. Она остановилась возле двери и сказала:
— Да, Вацлав. Не «нет», но «да».
Шмидта прижало к стулу, лицо его засветилось, пальцы захрустели.
«Несчастный парень, — подумал Седой, — ни черта не соображает от любви».
— Да, — повторил Шмидт. — Но мне ваш план не до конца понятен...
— Это уже другой вопрос, — ответил Седой. — Валяйте-ка рисуйте мне план тюрьмы и пишите всех людей, которые работают в тюремной обслуге. И график ваших дежурств. Я подскажу вам точный путь.
— Хорошо, — ответил Шмидт. — Вы боретесь за свою любовь. Я буду драться за свою. Пятнадцать тысяч вы мне должны передать, когда я составлю тот график, который вы просите. Пятнадцать — в тот час, когда передам вам русскую. Ее номер — 622.
— Курносая, с ямочками на щеках, да?
— Да. С ямочками. Радистка.
— Вас никто не собирается обманывать, Шмидт.
— Я тоже не собираюсь никого обманывать...
Ирена, стоявшая в дверях, сказала:
— Он прав, пан, он прав. Вы боретесь за свою судьбу, он — за свою. Здесь я обязана молчать, иначе он не будет мужчиной.
Весь следующий день Вихрь провел с Седым и Тромпчинским. Они медленно ездили в разбитом «вандерере» младшего Тромпчинского по краковским улицам.
— Вот, — сказал Тромпчинский, — хозяин этого магазина Ериховский. Сволочь, целует нацистам задницу. Портрет Гитлера выставил, пся крев...
— Хозяин моей новой явки тоже держит в комнате портрет Гитлера, — сказал Седой. — Кричать на каждом углу «Я ненавижу Гитлера» — проявление ненормальности. Лучше кричи, что ты его обожаешь, но проткни шилом два баллона в их машине — и то больше пользы.
— На твоей новой явке радиопередатчик можно будет установить? — спросил Вихрь.
— Можно. Только нет смысла.
— Почему?
— Засекут. Недалеко шоссе.
— Глупость. Мы с Аней сидели в лесу у Войтеха, и там нас засекли очень даже просто. Один дом — они нас и окружили. А если б было с десяток домов — хотя бы с десяток, — неизвестно, чем бы все кончилось.
— Кончилось бы тем, что все десять домов были взорваны, жители расстреляны, а ты бы сидел в гестапо вместе с Анной, — сказал Тромпчинский. — Вихрь, глядите, во-он тот подъезд видите?
— Да.
— Это подвальчик. Там кабаре и проститутки. Я там был ночью: выручка громадная. Хозяин сидит за перегородкой, там у него сейф. По-моему, плюс ко всему он спекулирует медикаментами. С гестапо связан уже два года, он фольксдейч.
— Это ближе к истине, — сказал Вихрь, — но брать ночью опасно: задержат патрули.
— Да, — согласился Седой, — ночью твои люди будут, как голые.
— Стоп! — сказал Вихрь. — А если на немецкой машине? Юзеф, ты мог бы принять участие в этом деле?
— Меня знает хозяин. Меня вообще многие знают в городе.
— Я могу, — сказал Седой. — Если очень надо, пойду и я.
— Ну что? — спросил Вихрь. — Остановимся на кабаре?
— Я — за, — сказал Тромпчинский.
— За, — сказал Седой.
— Юзеф, — спросил Вихрь Тромпчинского, — у тебя парочку хороших костюмов напрокат можно будет заполучить?
— Конечно.
— Пару я уже купил. Ребят надо приодеть. Я, когда начал работать в разведке, всегда со злостью вспоминал наши довоенные фильмы про подпольщиков: раз подпольщик — значит, обязательно в ватнике и драных сапогах. И еще косовороточка. Глупо. Подпольщик должен быть одет элегантно — не слишком модно, чтобы не казаться фертом, но и не быть оборвышем: полиция всегда оборвыша может задержать, а прилично одетого господина пропустит.
На следующий день трое сбежавших из лагерей военнопленных, включенные теперь в боевую группу, пришли под вечер вместе с Колей на явку к Степану. Часов в двенадцать в окно постучались условленным стуком: раз-раз, пауза, раз, пауза, раз-раз-раз. Это были Вихрь и Седой.
— Новиков Игорь, — представился первый.
— Муравьев Владислав, — сказал второй.
— Николаев Евгений, — сказал третий.
— Садитесь, товарищи, — предложил Вихрь. — Будем беседовать.

В полночь Коля вынес костюмы; ребята переоделись. Седой скептически покачал головой.
— Новиков еще, может, пойдет, — сказал он Вихрю, когда они вышли в другую комнату, — а остальные нет. У них глаза с яростью, их засекут. Там играть придется, там надо будет часами дожидаться минуты. Они себя засветят. Ребят надо держать для диверсий, а эта операция не для них, не потянут.
— Ну что ж... — задумчиво сказал Вихрь. — Видимо, ты прав. Пойдем втроем. Ты, Степан и я. Удирать будем на машине Аппеля.
— Этих ребят я сегодня отведу обратно в лес, а оттуда перебросим к нашим партизанам: так будет разумно. «Сокол» — большой отряд, я с ним на связи...
— Хорошо. Экс отнесем на завтра.
На всякий случай
Берг писал каллиграфически — каждая буквочка стояла рядом с другой, прикасаясь хвостиком или округлостью друг к дружке, словно влюбленные в первый день уединения. Берг не любил свой почерк. Он понимал, что этот сверхтщательный почерк, с точными нажимами и неимоверно изящными соединениями, свидетельствовал о несгибаемом канцеляризме его обладателя. Он не сразу пришел к этому выводу. Поначалу Берг гордился и своей феноменальной памятью, и своим каллиграфическим почерком. Он возненавидел свой почерк, когда до него дошел отзыв Канариса о его, Берга, памяти. Он пробовал изменить почерк, но из этой затеи у него ровным счетом ничего не вышло, почерк вроде дефекта речи: родился заикой, ну, стало быть, заикой и помрешь. Поняв это, Берг стал даже выставлять напоказ то, что было: пусть все знают и его феноменальную память, и каллиграфический почерк. Но реванш он взял в другом — Берг развелся с женой и начал веселую жизнь холостяка. Как это ни странно, но расчет его оказался точным, и по прошествии года о нем стали говорить не как о канцеляристе, а как об удачливом донжуане, рубахе-парне и незаменимом в компании мужчин человеке. У Берга всегда были наготове телефоны верных подруг.
Но мир соткан из закономерных звеньев случайностей: фюрер уволил Канариса в почетную отставку — адмиралу было поручено руководить экономической войной, абвер слили с ведомством Кальтенбруннера, а управление кадров в ведомстве Кальтенбруннера выражало недоверие людям морально нестойким. Останься Берг тем памятливым каллиграфом, каким он был, — наверняка судьба вознесла б его в ведомстве Кальтенбруннера. Берг делал ставку на вкусы Канариса, но пришел Кальтенбруннер, и он оказался в Кракове, в должности I-C офицера группы армий А, то есть шефом военной разведки.
Поэтому сейчас каждый свой шаг он перестраховывал с такой тщательностью, которая в случае новых непредвиденных случайностей гарантировала бы его от окончательного разжалования.
Разработку русской радистки Берг вел осторожно и неторопливо. После пяти бесед с Аней он почувствовал, что скованность девушки прошла, он ясно видел, что со дня на день она примет его предложение, и тогда он получит в руки связь, а по связи уж куда как легче идти на внедрение в подполье. Не говоря уж, что через нее из радиоцентра он даст красным массу дезинформации. Сейчас, в предварительной работе с русской, ему было нужно вдохновение — это самая трудная часть работы, а уж после идет тщательность, дерзость, осторожность — этого Бергу не занимать.
После каждой беседы Берг исписывал гору бумаги, восстанавливая каждое слово русской радистки со скрупулезной точностью, — это был его оправдательный документ. Более того, когда Берг почувствовал, что девушка вот-вот «дозреет», он связался с шефом краковского гестапо, поехал к нему поздно вечером, и они вдвоем просидели над материалами, приобщенными Бергом к делу, условно названному «Елочка». Шеф гестапо одобрил проведенную работу, и Берг сразу же попросил шефа позвонить руководителю отдела A-II с тем, чтобы в дальнейших контактах, если они появятся, руководство отдела A-II оказывало помощь Бергу в разработке этой перспективной операции.
Шеф гестапо спросил Берга:
— Послушайте, а не слишком ли большая фигура для вербовки к красным — полковник Берг?
— Приятно слышать, — улыбнулся Берг, — что меня считают большой фигурой.
Шеф ответил:
— Поймите меня правильно. Это термин, а отнюдь не понятие.
— Я понимаю вас верно, — ответил Берг, — просто я использую возможность шутить в разговоре с человеком, понимающим юмор. Увы, это — редкое качество... Мне кажется, что, если им предложу свои услуги я и в случае если они это предложение примут, мы войдем в контакты с высокопоставленными лицами красной разведки. А это куда лучше, чем ежели бы свои услуги им предложил унтер-офицер. По тому кругу интересов и по тем вопросам, которые они могут поставить передо мной, мы поймем их дальнейшие планы, а не местные интересы полка или в лучшем случае дивизии, противостоящей нашей обороне на том или ином участке фронта.
Шеф сидел задумчиво, поигрывал пригоршней карандашей, кусал верхнюю губу и щурил левый глаз.
Берг продолжал:
— Если эта наша операция пройдет успешно, думаю, Кальтенбруннер останется в высшей степени доволен нами.
Это было приглашением к танцу: Берг дал аванс на обоюдную славу.
Шеф гестапо положил карандаши на толстое стекло, зажмурил оба глаза и снял трубку телефона.
— Отто, — сказал он руководителю отдела A-II, — мы с Бергом задумали интересную работу. Поднимись к нам, пожалуйста, мы обговорим детали.
«Около десяти часов, — писал Берг, — мы сели поужинать.
Она. Я много думала над нашими разговорами.
Я. Ну и?..
Она. Поймите меня: я не могу поверить вашему честному слову. Мы однажды поверили вашему честному слову.
Я. Кто это мы?
Она. Мы — СССР.
Я. Чьему слову вы поверили?
Она. Мы поверили честному слову немцев в тридцать девятом году».
Дальнейший разговор Берг записывать не стал, потому что он был следующего содержания:
«Берг. Немцев ли?
Аня. Кого же еще...
Берг. Если мне не изменяет память, то в одном из ваших официальных документов, конкретно в докладе Сталина, было сказано: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается...» Не надо путать одного человека и весь народ».
Всю дальнейшую часть беседы Берг воспроизвел полностью:
«Она. Вы можете отправить со мной письмо нашему командованию?
Я. Смысл?
Она. Это будет достаточная гарантия для моего согласия.
Я. Наоборот. Вам не поверят.
Она. Почему?
Я. Потому что это — немыслимое дело, чтобы полковник немецкой разведки отправлял письмо через линию фронта с русской разведчицей.
Она. Есть возможность связаться с командованием, не переправляясь через линию фронта. Зачем же исключать такую возможность?
Я. Ну что ж... Интересно... Хотя очень опасно. Если вы провалитесь здесь, вы или ваши здешние руководители, тогда скорее всего вы попадете в руки гестапо. И там вас выпотрошат.
Она. Вы ошибаетесь. Здесь я могу дать вам любую гарантию.
Я. На будущее: старайтесь быть больше аналитиком. Подчиняйте эмоции разуму. Все не так просто, как вам сейчас представляется. Все значительно сложнее.
Она. Вы правы. Но только чрезмерное усложнение так же опасно, как и упрощение. И не столько опасно, сколько смешно.
Я. Я готов встретиться с вашим человеком и передать ему весточку от вас. Могу передать ему — в порядке аванса — какие-то документы из той области, которая вас интересует, и принести от этого вашего человека сообщение, передал я эти документы или нет.
Она. Какие именно документы вы можете передать?
Я. Вот, пожалуйста, на выбор: здесь дислокация частей гарнизона, планы перемещения войск в гарнизоне...
Она. Это может быть дезинформацией с вашей стороны.
Я. Конечно. Все может быть. Все может быть, если никому не верить. В общем, видимо, наш разговор следует считать несостоявшимся. Я спасу вашу жизнь, я отправлю вас в лагерь. Но давайте больше к этому моему предложению не возвращаться.
Она. Почему же... Я, между прочим, могу сообщить вашему начальству о ваших предложениях.
Я. Это глупо по трем причинам: во-первых, вам не поверят, во-вторых, это будет стоить вам жизни, и, в-третьих, я уже никогда не смогу попробовать помочь вам в вашей борьбе.
Она. О том, чтобы вы связались с нашими людьми здесь, не может быть и речи: они ушли со своих явок, и я не знаю, где они могут быть.
Я. Вы хотите, чтобы я перебросил вас через линию фронта?
Она. Сначала я хочу посмотреть, какую дезинформацию мне придется передать нашим.
Я. Хорошо. Завтра вы будете видеть эти материалы. Я могу сообщить своему начальству, что вы дали принципиальное согласие помочь нам?
Она. Сначала дайте мне поглядеть материалы и объясните мне, какую цель они преследуют.
Я. Хорошо. Завтра утром я вызываю вас на очередной допрос.
Она. До свиданья.
Я. Спокойной ночи».
Назавтра Берг сообщил шефу гестапо, что русская радистка приняла его предложения, попросил санкцию на свою «вербовку» и сразу же связался с оперативным отделом штаба войск «Висла» с просьбой подготовить серию серьезных дезинформаций стратегического значения.
Истинная причина
17 октября 1939 года сотрудник английского посольства в Осло достал корреспонденцию из большого синего почтового ящика, укрепленного на стене возле ворот. Разбирая корреспонденцию, он отложил в сторону белый самодельный конверт. Адрес был отстукан по-немецки. Адреса отправителя, почтового штемпеля, марки или сургучной печати на конверте не было. Сотрудник посольства вскрыл конверт. Так как немецкого языка он не знал, то ограничился просмотром нескольких страниц, испещренных цифрами, чертежами и короткими аннотациями к ним. На всякий случай, забрав с собой двух контрразведчиков из охраны, сотрудник посольства отправился к военно-морскому атташе Великобритании контр-адмиралу Гектору Бойзу. Тот вызвал своего переводчика, и они вдвоем засели за изучение этого документа. А когда документ был переведен, на аэродром ринулся «роллс-ройс» под посольским штандартом. А на аэродроме с запущенными моторами уже стоял специальный самолет. Вечером этого же дня документ был вручен шефу английской разведки. На следующий день изучение «документа Осло» было поручено советнику Черчилля по военной технике, профессору Абердинского университета в области баллистики и астрономии сэру Реджинальду Виктору Джонсу. Впоследствии к изучению этого документа подключился профессор сэр Артур У. М. Эллис.
Документ был признан техническими экспертами, военными разведчиками и крупнейшими военачальниками Великобритании громадным вкладом в антифашистскую борьбу. Документ рассказывал, что в Пенемюнде, на берегу Балтийского моря, организован центр Третьего рейха по созданию «V. z. b. v.» — «Оружия возмездия особого назначения». Из «документа Осло» явствовало, что под руководством двадцатисемилетнего ученого Вернера фон Брауна здесь, в Пенемюнде, проводятся сверхсекретные работы по созданию ракетных снарядов и баллистических ракет.
«Документ Осло» был настолько поразителен с точки зрения проникновения в святая святых рейха, что в английской разведке мнения разделились: одни считали, что это тонкая дезинформация, другие требовали немедленных действий. Сведения, полученные из одного источника, не могут считаться сведениями: это может быть сплетня, проявление гениального сумасшествия, дезинформация, домысел. Начинать сразу же действовать — хорошо в любви и в искусстве. В политике и разведке это может принести только вред. У разведчика, как и у политика, есть только один надежный союзник — время.
Через год после получения «документа Осло» в Лондон пришло донесение от группы польского Сопротивления во главе с инженером Антони Кацьяном: на острове Узедом, в районе Пенемюнде, работает секретная база Вернера фон Брауна, занимающаяся проблемой ракетной техники «особого назначения».
В 1943 году данные из Польши, все более и более точные, добытые польскими патриотами Кацьяном, Игнашеком, Шредером, Анной, Сломиньским, Новаком и сотнями других героев Сопротивления, были подкреплены и уточнены французской группой «Марко Поло», во главе которой стояли выдающиеся французские ученые Хельброннер, Ашкенази и Бержье.
Английская разведка получила сведения, что фашисты начнут обстрел Великобритании секретными снарядами «ФАУ-1» и «ФАУ-2» начиная с декабря 1943 года. Более того: через французские и польские источники стало известно, что в 1944 году гитлеровцы намерены запустить на Англию более пяти тысяч ракет со смертоносным грузом. Аэрофотосъемка и наземная разведка французских, бельгийских, голландских патриотов, а также группы английской контрразведки обнаружили сто тридцать восемь стартовых площадок на северном побережье Франции и Голландии.
Те люди в военной разведке Великобритании, которые относились к «документу Осло» с некоторой долей скептицизма, также получили данные аэрофотосъемки района Пенемюнде: на взлетных бетонных дорожках стояли самолеты с поразительно короткими крыльями, казавшиеся сверху похожими на пчел; в нескольких местах просматривались тени от вертикально установленных ракет громадного размера.
Двух мнений быть не могло: Пенемюнде не было хитрым ходом гестапо или Канариса. Это был сверхсекретный военный центр.
18 августа 1943 года на Пенемюнде был совершен внезапный налет. Остров бомбило шестьсот «летающих крепостей». На объект Вернера фон Брауна было сброшено полтора миллиона килограммов бомб. Была уничтожена половина всех лабораторий, разрушен кислородный завод и электростанция; городок для инженеров превратился в пепел.
19 августа в Пенемюнде прибыл Эрнст Кальтенбруннер с новым штатом эсэсовской охраны Пенемюнде. Гиммлер предоставил осенью 1943 года Вернеру фон Брауну новый полигон «Хайдлагер» для испытания сверхмощных ракет «А-4». «Хайдлагер» размещался на территории польского генерал-губернаторства, к югу от Варшавы.
Группа Кацьяна в Польше и группа Хельброннера, спасшая Лондон от уничтожения, были замучены в гестапо. Перед гибелью поляки успели передать, что на территории Польши начали действовать ракетные полигоны фон Брауна.

Именно это и послужило истинной причиной полета в Краков офицера СС фон Штирлица. Осмотр памятников старины был только поводом для Максима Максимовича Исаева. Правда, для того, чтобы выйти на эту командировку, ему потребовалось девять месяцев. Он и раньше слыл любителем изящных искусств, а для того, чтобы получить это задание, ему пришлось раза два поговорить о французском Ренессансе в присутствии Вальтера Шелленберга, шефа разведки СС, и два раза в приемной у Кальтенбруннера — с его помощником и давнишним приятелем. Разведка — сгусток памяти. Эти его беседы пришли на память тем, кому Гиммлер дал задание посмотреть, что можно вывезти наиболее ценного из Кракова, Праги и Братиславы. И выбор пал на фон Штирлица.
Танго со слезой
О, великая опустошенность ночных ресторанов! О, великая нежность одинокой грусти, когда тушат фонари замотанные официантки, и джазик тихонько наигрывает твои самые любимые песенки, и женщина за соседним столиком кажется тебе той, самой красивой и единственно тебя понимающей! О, это ожидание рассвета, когда в открытые окна тихонько прокрадывается, словно наемный убийца, серый, зыбкий, несущий в себе нечто изначальное утренний свет. Где твои несчастья, где войны, окопы, трупы, когда ты пьешь смирновскую водку из синих рюмок, а на коленях у тебя хрустит белая салфетка?! А та быстрая и отчаянная дружба, которая завязывается здесь, а те песни, которые ты орешь вместе со всеми, и тебе кажется, что никогда и нигде еще лучше не пели, чем сейчас... А то легкое счастье, когда ты возвращаешься к себе домой и глядишь на утреннее, первое, бело-синее солнце!
Но это все потом, а сейчас надо сидеть, и замирать, и холодеть, и радоваться, и плакать, слушая, как певица пани Анна стоит на сцене в свете двух прожекторов и поет о варшавском Старом Городе, где тихие улочки, синие рассветы, где влюбленные похожи на пластилиновые фигурки в игрушечной декорации средневекового замка и где только крик, отчаянный, одинокий крик переносит вас в сегодняшнюю ночь. Но кто же это кричит, кого же это зовут, на кого же это надеются те, что кричат в ночи? Им не на что надеяться, им совсем не на что надеяться, им разве что можно надеяться на сонное бормотание Вислы и на то, что вокруг сейчас ночь, которая всегда с влюбленными...
В кабаре было человек тридцать: спекулянты, крупные налетчики, несколько офицеров «Люфтваффе» с компанией пьяных молоденьких девиц в школьной форме, нарочито вульгарной — юбчонки выше колен, вырезы на шее — до поддыха, в талии перетянуты широкими кушаками.
Седой и Степан вошли в кабаре первыми. Они сели у самого входа — за первый же свободный столик: здесь было почти совсем темно, а Степан очень волновался, и лицо у него было землистое, а глаза лихорадочно горели, и зрачки были громадными. Седой, тот улыбчиво оглядел зал, сел нога на ногу, небрежно, как завсегдатай, щелкнул пальцами, не глядя на официантку, принял из ее рук карточку и рассеянно прикурил — палец не дрогнул.
Следом за ними вошел Вихрь. Под руку он вел Крысю. Он справедливо решил, что на эту операцию надо идти с женщиной, только тогда будет оправдано их желание сидеть до последнего, когда в кабаре почти никого не останется. Проводить экспроприацию, когда кабаре набито посетителями, глупо; это заранее обречено на провал. Сидеть мужской компанией тоже не слишком-то умно, а играть сильно пьяных — могут вывести: поляк не фашист, то, что можно фашисту, поляку сейчас никак нельзя.
Аппель долго целовал Крысю в машине, перед тем как она с Вихрем двинулись в кабаре.
— Мотор выключите, — сказал Вихрь, — мы будем там долго.
— Может, мне уехать пока что?
— Не надо. Всякое может случиться. Ночью, как только Крыся выйдет, сразу заводите машину: через пару минут выйдем и мы.

Крыся обращала на себя внимание. Она была хороша и не затаскана, как все женщины, собиравшиеся здесь. Вихрь шел с ней через зал к перегородке, за которой сидел хозяин. Вихрь был одет в скромный костюм, может быть, даже чересчур скромный, если бы только в петлице левого лацкана не было маленького значка члена нацистской партии. Волосы его были намазаны бриолином. Очки старили его — они были в толстой коричневой роговой оправе, которая закрывала чуть не четверть лица.
Официантка провела его за маленький столик возле сцены.
— Здесь будет слишком шумно, — сказал Вихрь по-польски. — У меня порвутся перепонки.
— Может быть, фрау любит громкий джаз? — улыбнулась официантка.
— Это не фрау, — жестко ответил Вихрь, — это пани.
Он заметил, как у официантки на какое-то мгновение сузились глаза, словно у кошки перед прыжком. Но это было мгновение — только мгновение.
— Вон там, пожалуйста, — сказал Вихрь, указав глазами на столик возле стены: оттуда был хороший обзор всего зала и закутка хозяина.
— Там дует от окна.
— Ничего. Я закаленный человек.
Вихрь заказал белого вина и сыра. Им подали бутылку «Мозельского» и несколько ломтиков свежего крестьянского сыра. Вихрь разлил вино в бокалы, положил свою руку на ледяные пальцы Крыси и сказал:
— Пани волнуется?
— Да... — ответила Крыся шепотом.
— Не надо волноваться, — так же тихо сказал Вихрь. — Давайте выпьем вино за тех, кто нас ждет.
Они выпили, и Вихрь попросил:
— А теперь расскажите мне все, моя маленькая польская козочка, про то, что вам хочется мне рассказать.
— Мне хочется вам рассказать, — начала Крыся повторять текст, заученный ею накануне, — про то, как глупо ошибиться в первый раз и как безнадежно ошибиться вторично. Я все время боюсь ошибиться вторично.
— Пойдемте танцевать, — сказал Вихрь.

Седой и Богданов пили молча, перебрасываясь ничего не значащими фразами. Иногда только Седой что-то рассказывал ему, и Степан начинал громко смеяться — так разработал его поведение Вихрь. Пьяный человек в ночном кабаре обязан быть громким во всем: в ссоре, смехе, флирте — тогда это в порядке вещей. Если человек скован, — он этим самым может дать повод к драке: молчаливых, тихих людей не очень-то жалуют в кабаках. Пьяный человек не любит, если его окружают зажатые, трезвые люди, он хочет, чтобы вокруг были все так же счастливы, как и он.

К столику Вихря подошел обер-лейтенант «Люфтваффе», поклонился Крысе и сказал:
— Могу я просить фройляйн танцевать с солдатом?
— Пани и танцует с солдатом, мой друг, — ответил Вихрь.
Обер-лейтенант секунду стоял над ними, покачиваясь с пяток на носки, а потом чересчур экзальтированно поклонился и отошел к своим.
Вихрь снова пошел танцевать с Крысей.
— Я очень люблю танцевать, — сказала Крыся, — и Курт любит танцевать. Он только больше всего любит вальсы, а я люблю танго со слезой.
— Что это такое, танго со слезой?
— Его часто пел по радио Феоктистов-Нимуэр.
— О чем же это?
— О том, что танец — всегда воспоминание о прошлом. Когда танцуешь, ты обязательно вспоминаешь ушедшее и ушедших, и тебе становится невыразимо грустно, как будто уже старость и ничего не осталось, кроме воспоминаний...

В четыре часа утра кабаре опустело. Осталось только два пьяных посетителя — они никак не могли подняться из-за столов, и хозяин с дюжим поваром пытались вытолкнуть их из маленького полуподвального зала.
— Иди, — шепнул Вихрь, — иди, Крыся.
Крыся глубоко вздохнула, нахмурилась и, резко поднявшись, быстро пошла через зал — к выходу. Вихрь проводил ее взглядом, поднялся и достал из кармана пистолет.
— Всем сидеть тихо! — сказал он.
Хозяин с поваром обернулись. Тот человек, которого они пытались вытащить, бухнулся лбом о крышку стола. У входа стоял Богданов с гранатами. Возле сейфа был Седой.
Хозяин обмяк и опустился на пол.
Вихрь подскочил к нему и сказал:
— Сейф, быстро!
Он поднял хозяина за шиворот и потащил к сейфу.
— Телефон, — коротко бросил он Седому.
Тот вырвал шнур. Телефон упал со стола. Дзенькнуло, как в испорченном будильнике.
Хозяин трясущимися, потными руками открыл сейф. Седой положил в портфель замусоленные пачки денег.
Вихрь и Степан быстро пошли к выходу. Седой задержался на пороге и сказал:
— Всем сидеть здесь пять минут!
Когда они выскочили из кабаре, возле машины Аппеля стояли два патрульных-эсэсовца и молча просматривали документы шофера. Крыся прижалась к стене — расставив руки, словно распятая.
Было уже светло. Небо было голубым, хотя солнце еще не взошло.
Ядро ореха
Единственным аппаратом, фиксировавшим недовольство народа, истощенного войной, бомбежками и голодом, была организация Гиммлера и в некоторой степени контрразведка Канариса. Гитлер не желал видеть объективной правды, он требовал от своего окружения вообще и от Гиммлера в частности только тех данных, которые бы подтверждали его, фюрера, историческую правоту. Зная характер Гитлера, который расправился со своим ближайшим другом Ремом, Гиммлер не рисковал передать Гитлеру объективную информацию о настроениях народа: он подлаживался под Гитлера, он давал ему такую информацию, которую тот хотел получать. Когда однажды Канарис во время доклада Гитлеру осмелился в какой-то мере объективно проанализировать положение на Восточном фронте, фюрер побелел, бросился к адмиралу, схватил его за отвороты серого френча и, с неожиданной силой рванув на себя, закричал:
— Вы что же, хотите сказать, что я проиграл войну, негодяй вы этакий!
Вскоре после этого Канарис был устранен. Теперь положение в стране, истинное положение, — всеобщее глухое недовольство, усталость, пессимизм, крах веры в национал-социализм, незыблемой еще три года тому назад, — знал только один человек — маленький учитель словесности, в пенсне и с красивыми маленькими руками, которые он то и дело потирал, будто мерз. Этим человеком был Генрих Гиммлер, один из ветеранов партии, ближайшее доверенное лицо фюрера. Как никто иной, он совершенно отчетливо понимал, что рейх катится в пропасть. Поэтому Гиммлер не только выжидал, внимательно наблюдая за всеми перипетиями генеральского антигитлеровского заговора, но и пытался предпринять свои шаги по установлению контактов с определенными кругами Запада — через шестой отдел имперского управления безопасности. Этот отдел СС занимался вопросами политической разведки. Гиммлер достаточно точно знал о том торге, который шел в Берне между представителями группы Гердлера и Даллесом. До тех пор, пока в число заговорщиков не вошел однорукий герой африканской битвы полковник Штауффенберг, Гиммлер спокойно ждал. И не только ждал, но и предпринимал свои шаги, ни в коем случае не повторявшие шаги генералов. Он подтверждал — косвенно, конечно, — их деятельность, направленную на установление контактов с Даллесом, потому что знал: генералы в разговорах с людьми Даллеса говорили о Гиммлере как о единственной фигуре, которая может быть реальным помощником и покровителем переворота. Так, во всяком случае, Гиммлера информировал его агент доктор Лангбен, связанный с генеральской оппозицией. А Лангбену Гиммлер имел все основания доверять: агент прошел многие годы проверки. Он был верным человеком. Косвенное подтверждение, аванс силе генеральской оппозиции (естественно, после того, как Гиммлер точно уяснил для себя, что именно он, а не кто другой выдвигается генералами как фигура, способная удержать Германию после переворота в повиновении и сопротивлении большевизму) выдал в Стокгольме личный представитель Гиммлера доктор Керстен. Приехав в Стокгольм осенью сорок третьего года, доктор Керстен вошел в контакт с американским дипломатом, представившимся как Абрахам Хьюит. После нескольких дней взаимного зондажа Хьюит сказал Керстену, что он согласен помогать в установлении контактов между Гиммлером и определенными лицами в Соединенных Штатах на следующих условиях: роспуск нацистской партии и СС, проведение свободных выборов в Германии, эвакуация всех оккупированных территорий, наказание военных преступников, контроль над военной промышленностью рейха.
Керстен передал все это рейхсфюреру СС. Тот запросил: каковы будут гарантии в отношении его, Гиммлера? Будут ли сохранены его права — не рейхсфюрера СС и ветерана партии, но просто человека по фамилии Гиммлер.
Хьюит выжидал, Гиммлер торопил. В Стокгольм вылетел начальник политической разведки СС Шелленберг. Он принял на себя ведение переговоров с Хьюитом. Гиммлер, получая каждый день шифровки от Шелленберга, метался по фронтам, по ночам пил, чтобы забыться, много ходил пешком — его всегда раздражала аристократическая манера Канариса каждое утро совершать верховые прогулки, перечитывал Гете, потом вдруг выключался и сидел, глядя в одну точку, а в голове было пусто-пусто, и только метались какие-то тягучие обрывки слов, чаще всего суффиксы или глагольные окончания.
В конце концов он принял все предложения американцев, кроме одного: он не соглашался с пунктом, который предусматривал суд над военными преступниками.
— Есть только одна форма преступности, — говорил он, — это уголовная преступность. Война — это продолжение политики иными средствами. Политика нельзя судить так же, как карать заключением проигравшего шахматиста.
Согласие Гиммлера на все эти условия подтверждало состояние краха и разброда в гитлеровском партийном руководстве, во-первых; серьезность генеральской оппозиции, во-вторых; наличие фигуры Гиммлера, который поможет осуществить переворот, в-третьих, если он принимает такие условия, которые даже «консервативный революционер» Канарис не считал возможным принять во время бесед с американскими разведчиками в Стамбуле.
Естественно, все эти переговоры с Западом велись Гиммлером как «прощупывание» врага; узнай об этом фюрер — Гиммлер сумел бы его убедить, что все это не что иное, как обычная в политической разведке игра с заклятым врагом.
Но при этом Гиммлер несколько раз на встречах у Гитлера очень внимательно смотрел в глаза тем генералам, антигитлеровские беседы которых он прослушивал в магнитофонной записи у себя в кабинете. Один генерал, в голубые, чуть навыкате глаза которого он смотрел, мялся, краснел, бледнел, а потом вымученно улыбнулся. Гиммлер закрыл глаза, чуть кивнул головой и тоже улыбнулся. После этого Гиммлер получил сведения, что посредник Запада банкир Валленберг говорил идеологу путча Гердлеру:
— Только не трогайте Гиммлера! Он не помешает вам, если все дело направлено против Гитлера.
Все шло своим чередом до тех пор, пока гестапо не вышло на связи, которые были установлены с радикальным звеном подполья. Аресты прошли мимо Гиммлера — радикалов хватали без санкции высокого руководства. Но беда заключалась в том, что рядовые сотрудники гестапо неожиданно вышли на связи, которые протянулись к левым в генеральской оппозиции. Секрет, который знали лишь Гиммлер, Шелленберг и Керстен, становился известен аппарату гестапо. Страшная сила аппарата в результате случайности грозила смять основателя этого аппарата, того человека, который стоял на трибунах партийных съездов возле фюрера, рукоплескал его речам, славил его в своих выступлениях и одновременно вел торг, в котором жизнь фюрера явилась бы гарантией его, Гиммлера, жизни.
Гиммлер верил в путч как в средство, способное сохранить ему и его семье жизнь, благополучие, свободу. Он поэтому ждал. Но до тех пор, пока аппарат не оказался посвященным в связь молодого крыла заговорщиков с левыми. И Гиммлер оказался на распутье. Гиммлер растерялся. Слабый человек, даже если он кажется олицетворением могущества на экранах и на фотографиях, может принять верное решение только в том случае, если он сможет откровенно посоветоваться с теми, кому он доверял. В гитлеровской машине было все: четкая слаженность звеньев партийного, военного и государственного аппарата, прекрасно поставленная агитация, демагогически отточенная пропаганда, молодежные и женские объединения, физкультурные общества и буффонадные спортивные празднества, красивые парады и отрепетированные народные волеизъявления — все это было. Не было только одного — не было взаимного доверия: отец боялся сына, муж боялся жены, мать боялась дочери.
Гиммлер был один — в своих сомнениях и в своем метании. Поэтому внешне он казался спокойным, как никогда, только глаза под пенсне чуть потухли и руки он потирал чаще обычного.
Развязка наступила двадцатого июля.
Гиммлер знал многое. Не знал он одного: полковник Штауффенберг два раза откладывал проведение покушения на Гитлера только потому, что в ставке не было ни Геринга, ни Гиммлера. Штауффенберг принадлежал к левому крылу оппозиции. Он не считал возможным сохранение гитлеризма путем устранения одного Гитлера. Он требовал ликвидации гитлеризма как такового.
20 июля 1944 года он вылетел с аэродрома в Рансдорфе под Берлином, чтобы прибыть в резиденцию Гитлера на совещание по вопросу о формировании новых дивизий резерва. Совещание началось в 12 часов 30 минут. Генерал Хойзингер свободно разыгрывал на громадной карте, что была расстелена на длинном столе, приблизительную схему сражений, громыхавших на Восточном фронте.
Штауффенберг потерял во время африканского похода руку и глаз и поэтому очень импонировал фюреру (тот особо ценил физически выраженные проявления героизма). И вот этот Штауффенберг вытащил под столом чеку из английского замедленного взрывателя, положил кожаную темно-коричневую папку с миной, уже готовой к взрыву, поближе к фюреру, поднялся и, чуть склонив голову, негромко сказал Кейтелю:
— Прошу простить, мне необходимо связаться с Берлином.
Гитлер мельком только глянул на полковника, и некое подобие улыбки скользнуло по его лицу. Кейтель недовольно поморщился: он не любил, когда нарушался порядок во время докладов оперативных работников штаба.
— Русские, — продолжал докладывать Хойзингер, — крупными силами продолжают поворачивать западнее Двины на север. Их передовые части находятся юго-западнее Динабурга. Если мы не отведем группу армий от Чудского озера, нас постигнет катастрофа.
Сочетание великого и смешного, трагичного и шутовского в логике жизненных явлений. Хойзингер не сказал больше ни единого слова: высверкнуло оловянно-красным пламенем, рухнул потолок, вылетели с морским, скляночным перезвоном толстые стекла из распахнутых окон летнего бунгало — это произошла простая и закономерная химическая реакция в бомбе полковника Штауффенберга.
Гитлер вскочил с пола — в синем дыму и горьковато-соленой копоти.
— Мои новые брюки! — закричал он обиженным, чуть охрипшим голосом. — Я только вчера их надел!
В тот же день, двадцатого июля, основные руководители заговора были расстреляны во дворе на Бендлерштрассе. Беку и Штауффенбергу предложили застрелиться. Бек застрелился, Штауффенберг отказался.
— Кончают самоубийством люди, виноватые в чем-то. Я ни в чем не виноват перед народом.
Его расстреляли под рев автомобильных моторов.
Путч кончился.
Гиммлер понял, что теперь, пока еще Гитлер и Геринг находятся в Растенбурге, в ставке «Волчье Логово», ему остаются считанные часы для того, чтобы уничтожить наиболее влиятельных заговорщиков, которые не могли не знать о его, рейхсфюрера, осведомленности по поводу планов путчистов. Он должен был уничтожить тех, кто мог сказать про это еще до того момента, пока эсэсовские следователи арестуют ядро заговорщиков. Поэтому расстрел Бека, Штауффенберга и других был только первой акцией, впрочем, не столько им организованной, сколько удачно подыгранной ему людьми, близкими командиру батальона охраны «Великая Германия» Ремеру. Зато несколько внешне ничем не выдающихся военных, но знающих скрытые пружины в переговорах с Берном и Стокгольмом, были расстреляны или вынуждены покончить с собой уже по прямой санкции Гиммлера.
Гиммлер после того, как были убраны некоторые незаметные, на первый взгляд, но очень широко осведомленные люди, начал широкую волну террора, получая этим индульгенцию фюрера в случае, если хоть какие-то крохи правдивой информации дойдут до Гитлера.
Канариса рейхсфюрер и боялся, и в то же время совсем не боялся. Он считал, что этот умный хитрец поймет: молчание — залог его спасения. Именно поэтому он мучительно долго раздумывал, как ему обосновать причины ареста адмирала и стоит ли вообще его арестовывать, может быть, разумнее оставить его под домашним арестом. Канарис — это выгодная разменная монета в игре с противником. Но Гиммлер, к своему счастью, не успел начать осторожного разговора с фюрером. Тот просто спросил его:
— Как себя ведет этот негодяй в камере?
— Кто именно? — не понял Гиммлер. — Этих негодяев оказалось немало, и все ведут себя по-разному.
— Я имею в виду Канариса.
— Его еще не успели привезти в тюрьму, — ответил Гиммлер, — завтра я подробно доложу о нем.
И в тот час, когда Геббельс, выступая публично, смеялся: «Это бунт по телефону!» — начальник политической разведки СС Вальтер Шелленберг арестовывал бывшего начальника абвера адмирала Канариса. Адмирал попрощался со своими любимыми таксами, утер слезу и сказал:
— Шелленберг, любите собак, они никогда не предают.

Кое-что из всего этого калейдоскопа полковник Берг узнал ночью, когда его вызвал шеф краковского гестапо. Не глядя на полковника, он подвинул ему перо и стопку бумаги.
— Напишите все о вашей совместной работе с Канарисом и презренным врагом нации Штауффенбергом.
Берг понял: случилось страшное. Он теперь должен ждать своего часа. Раньше Канарис был в опале, теперь он в Моабите. Раньше Штауффенберг, с которым он несколько раз встречался в Берлине, был героем нации, теперь он стал ее врагом.
Берг писал автоматически, строчки ложились ровные, каллиграфически точные, как всегда. Он перечислял дни встреч с Канарисом и Штауффенбергом, но думал он сейчас — по своей врожденной привычке — спокойно и математически точно.
«Видимо, та игра, которую я начал с этой девочкой, сейчас, волею бога, может оказаться моей спасительной партией. Мне надо теперь не играть с этими людьми из гестапо, а всерьез работать на них. Это, видимо, единственная реальная возможность выскочить из катавасии, в которую я попал. Только бы они не отстранили меня от работы в разведке. Они могут пойти сейчас на упразднение офицеров I-C. Они могут в каждом из нас видеть потенциального последователя Канариса. Они не хотят видеть в Канарисе патриота, который мечтал ценою жизни фюрера спасти миллионы жизней немцев. Они никогда не позволят себе — своим внутренним цензорским окриком — даже решиться подумать об этом. В этом их и сила и трагедия одновременно. Если я начну работать с красными серьезно, я обеспечу себе потом алиби. «Национальный комитет свободной Германии» во главе с Паулюсом — это, конечно, не альтернатива Гитлеру, но тем не менее это шанс. Самое глупое, конечно, это если гестапо меня сейчас посадит. Девчонке надо готовить побег. Пусть уходит. Надо все продумать так, чтобы она ушла от СС. Я попрошу в помощь себе его сотрудника. Я скажу ему, что в эти трудные для нации дни армию необходимо подкрепить проверенными партийными кадрами. Я отвезу ее на радиостанцию и поручу ее эсэсовцу. А ему, когда он привыкнет к девчонке, я подсуну какую-нибудь проститутку и водку».
— Я все написал, — сказал Берг шефу гестапо. — Какие мерзавцы! Кто бы мог подумать, что этот морской кулинар нес в своем мохнатом сердце такой камень неблагодарности фюреру.
Шеф гестапо внимательно посмотрел на Берга и спросил:
— А что говорил Канарис, когда приглашал вас к себе в гости?
— Я был слишком незаметным звеном в цепи военных разведчиков, — ответил Берг, — меня персонально он не приглашал ни разу. Персонально он приглашал ведущих руководителей: Остера, Бамлера, Пикенброка. Меня он приглашал только два раза: один раз, когда он устраивал день рождения, пятидесятилетний юбилей. Он великолепно готовил, эта свинья, индийский рис с рыбой, «индише райстафиль».
— Это было в Целендорфе?
— Да. Видимо, это известно нашим друзьям из центрального аппарата гестапо: там всегда бывал Гейдрих.
— Как фамилия лесника Канариса, вы не помните?
— Которого?
— Того, что устраивал ему охоту на лис с флажками. Эта сволочь даже охотился по-английски — с флажками. А его подлипала-лесник привозил ему одну лису в готовый загон, и ваш вшивый моряк загонял несчастное, запуганное животное... Какое зверство и лицемерие!.. Ну, это уже эмоции. Хорошо, вы свободны, полковник. Прошу вас никуда не отлучаться из вашего кабинета: можете мне понадобиться каждую минуту.
— Я к вашим услугам. Последняя просьба.
— Да.
— Наша с вами операция по работе с русской разведчицей подвинулась весьма далеко. Мне хотелось бы просить вас подключить сотрудника гестапо. Сейчас тот период, когда я без непосредственной помощи гестапо ничего не смогу сделать.
Шеф гестапо спрятал листки, исписанные Бергом, в сейф, вернулся к столу и сказал:
— Я тщательно подумаю над вашими словами.

А в это время, когда по Германии прокатывались волны «патриотических» демонстраций, пока мимо гаулейтеров и партийных бонз маршировали старики и юноши, вооруженные автоматами, пока проходили колонны Трудового фронта с лопатами и топорами на плечах, когда толпы фанатиков вопили «Хайль Гитлер!», — именно в это время происходило очередное заседание Европейской консультативной комиссии, и советский делегат Гусев зачитывал согласованное коммюнике о границах оккупационных зон Германии, об условиях безоговорочной капитуляции и о том, что Германией будет управлять Контрольный совет, составленный из командующих оккупационными армиями.
Жизнь на волоске
Перед тем как Вихрь ушел на экспроприацию, он просидел с полчаса вместе с Колей: тот докладывал о ходе наружного наблюдения за фон Штирлицем.
— Мы его водим, когда только можно. Если на машине, не очень-то за ним походишь. Правда, номер я знаю: ребята из группы разведки польского подполья два раза засекли его возле Вавеля и один раз возле костела Божьей матери. Он ходил с каким-то гадом и разглядывал иконы, фрески и орган.
— Хороший там орган?
— По-моему, грандиозный. Когда они играют Баха во время мессы, кожа цепенеет, вроде как к черту прикоснулся.
— О боге говоришь, а черта поминаешь.
— Так я ж марксист, — улыбнулся Коля, — явление — суть единство противоположностей.
— Колюня, время. Что с этим подонком Штирлицем?
— Вчера ночью он один гулял по Плантам. Потом сидел в ресторане гостиницы.
— А ты?
— Пролез.
— И что?
— Он жрал этот свой немецкий «айсбайн» — сало текло в тарелку. Свиная ножка — объедение... Пил много.
— Кто к нему подходил?
— Парочка девочек из «Люфтваффе».
— А он?
— Что он?
— Ну, реагировал как?
— Никак. Одну по щеке потрепал. У него глаза, между прочим, красивые, как у собаки.
— Почему ты считаешь, что у собак красивые глаза?
— Так мама говорит.
— Слушай, мне как-то все неловко было тебя спросить: у тебя отца вообще не было, что ль?
Коля чуть улыбнулся:
— Так вроде не бывает. Я, когда маленьким был, спросил маму. Она мне ответила: «Твой отец — один из самых прекрасных людей, когда-либо живших на земле. Мы потеряли друг друга в революцию. Нас разметало. Люби его, как меня, и постарайся больше никогда не спрашивать меня о нем. Потому что мне очень больно». Вот и все.
— Она так одна и осталась?
— Да. Ей всего сорок исполнилось. Мне ребята говорили в университете: «Ничего у тебя подруга». Как воскресенье — на корты. Теннис до седьмого пота. Потом она меня знаешь как заставляла: сама на велосипеде, а меня гоняла бегом.
Вихрь снова взглянул на часы, потер виски и сказал, сдерживая нервную зевоту:
— Эсэсмана этого, я думаю, лучше все-таки убрать.
— Ты же говорил: воровать.
— Мы с ним тут замучаемся. Подумай сам: куда его сразу деть? К партизанам? И так людей не хватает, а тут этого типа сторожи. Накладно. И потом, как бы нам с этим гусем главную операцию под удар не поставить. Если его взять, шум подымут знаешь какой? А так — ты ж сам говоришь — он по ночам без охраны шляется. Надо будет только имитировать ограбление, тогда все спокойней будет.
Вихрь шел по точной цепочке логического размышления. По формальной логике он был абсолютно прав. Но всякое логическое построение корректируется теми или иными жизненными условиями. В Генеральном штабе РККА решили, что единственная связь, которая, возможно, понадобится Максиму Максимовичу Исаеву — фон Штирлицу в решении поставленных перед ним в Кракове задач по уяснению всех опытов, проводимых Вернером фон Брауном в Польше, может быть внедрившаяся группа «Вихрь». Поэтому, услышь сейчас в Москве разговор Вихря со своим заместителем по разведработе, у многих военачальников прорезалась бы преждевременная седина, а то, может, и инфаркты свалили. А о том, что могло быть с Сашенькой Гаврилиной, матерью Коли и женой Исаева, — об этом и думать нельзя было, ибо есть такие понятия и ситуации, перед которыми слово бессильно.

— Ну, пока, — сказал Вихрь, — мы двинулись. Надо бы нашего немца валерьянкой напоить, у него руки играют, как у склеротика.
— Счастливо, — сказал Коля и постучал костяшками пальцев по дереву.
— Помогает?
— Верить надо — поможет. Это как гомеопатия. Счастливо тебе, Вихрь.
Когда Вихрь со своими людьми уехал и шум автомобильного мотора стих, ушел в гулкую тишину улицы, Коля потянулся с хрустом и, расхаживая по комнате, стал переодеваться. Он раздевался так, как всегда делал это в Москве, — расхаживая взад и вперед по своему маленькому кабинетику и оставляя на спинках стульев, на столе и на кровати рубашку, майку, носки, брюки. Однажды он был в гостях у своего школьного товарища, это было, кажется, в классе шестом; пожалуй, точно в шестом. Его товарищ был сыном кадрового военного, и в семье его воспитывали по-военному: сам застели кровать, сам заштопай носки, сам выглади брюки, сам свари себе обед. Когда Коля рассказал об этом матери, Сашенька ничего ему сразу не ответила. Только спросила:
— Тебе это нравится?
— Очень.
Сашенька с того момента, когда сын начал ходить и говорить, всегда вела себя с ним не как с маленьким несмышленышем: «вырастешь — узнаешь», — но как с себе равным, живым, думающим существом. Вечером она сказала:
— Санечка, понимаешь... Ты мне рассказывал про того мальчика... Наверное, это очень хорошо и правильно, и если тебе кажется, что надо расти именно так, по-спартански, по-командирски, значит, так и поступай. Просто мне никогда не пришлось ухаживать за папой. За мужчиной в доме. Очень приятно ухаживать за мужчиной в доме, который раздевается, расхаживая по комнате, и который не умеет так постирать рубашку, как это умею сделать я, женщина. Наверное, это очень хорошо, когда мужчина умеет красиво погладить брюки, но мне это сделать для папы или тебя еще приятнее. Понимаешь?
— А я не вырасту баловнем?
— Ну, знаешь ли, — ответила Сашенька, — можно стирать себе носки, а быть баловнем. Баловень — это не от лени, это скорее от сердца и дряблости мозга.
— А что же мне делать дома?
— Вот это другой вопрос. Знаешь, очень приятно, когда в доме пахнет свежим деревом, как в охотничьей заимке. Свежим деревом. Было б прекрасно, оборудуй себе верстак... Ты бы сделал шведскую стенку. Зарядка по радио — вещь хорошая, но на шведской стенке мы бы с тобой вытворяли поразительные штуки.
— А еще что?
— Наизусть Пушкина.
— Всего?
— Всего. Твой отец знал всего Пушкина наизусть.
— А кем он был? — тихо спросил мальчик.
— Он был самым хорошим человеком из всех живших на земле, — повторила Сашенька ту фразу, что она как-то сказала. — Самым лучшим. Поверь мне.
— А меня в школе спросили: «Вас отец бросил?» Он нас не бросил?
— Это гадкая фраза — «бросил»... Что значит бросил? Он мог разлюбить. Любовь — это не воздух. Это не постоянная величина, вроде ноши на спине. Если любовь — это ноша на спине, тогда это вовсе не любовь. И никто никогда никого не бросает: просто человек перестает любить другого человека, и они не живут вместе. Это я тебе ответила вообще, понимаешь? Но папа не разлюбил меня. Он меня никогда не разлюбит...
В сороковом году, весной, он впервые увидел мать плачущей. Они приехали в воскресенье с тяги — Сашенька ездила с сыном на охоту, она приучила его любить охоту, сама научила стрелять, сама выбирала маршруты, — легли они спать рано, а утром, еще перед тем, как она кончила готовиться к лекции по французской литературе (она вела курс в Институте иностранных языков), к ней позвонили из Наркомата обороны и попросили спуститься вниз — машина уже стояла у подъезда.
Мать вернулась через два часа вся заплаканная, легла на диван и отвернулась к стене. Он сел к ней и стал гладить ее голову.
— Санька, — сказала она, всхлипывая, как ребенок, — Санька, это и горе, и счастье, и боль.
— Где... Где он? — сразу понял сын.
— Далеко. Возьми мою сумочку.
Он принес матери ее плоскую сумочку. Сашенька щелкнула замком.
— Вот, — сказала она, — это его.
На диване лежали три красные коробочки. В них на красном сафьяне лежали два ордена Ленина и орден Боевого Красного Знамени.
Коля кончил надевать новый костюм, долго стоял у зеркала, повязывая галстук по последней моде, чтобы узел был толстым, в кулак, потом полил на руки немного одеколона с сухим, мужским запахом, оглядел себя еще раз, сунул в карман «вальтер» и вышел из дому.
Он шел убивать эсэсовца.
Он шел убивать своего отца.
Часть вторая
Сорок две секунды
— Документы, — сказал патрульный эсэсовец Крысе, козырнув Вихрю.
«Почему он не приветствовал меня партийным приветствием, как полагается эсэсовцу? — подумал Вихрь, достав из кармана сигареты. — Почему они козырнули мне? Видимо, это не кадровые эсэсовцы. Крыся сейчас завалит все дело: она на грани обморока. Седой и Богданов держатся хорошо. Аппель — молодец! Только вот руки трясутся. Сейчас заверещат в кабаре, начнется пальба. А пистолет у меня сзади. Сколько раз говорил себе: только во внутренний карман пиджака. Кто мог знать, что они окажутся здесь именно сейчас? Все в жизни решают минуты. Можно нечто готовить годы, а придет та минута — и все полетит к чертям. Что в этом: великая закономерность, которую нам никогда не познать, или глупость, которая очевидна? А если это глупая случайность, то какое право она имеет существовать, если мы делаем чистое дело — на благо людям, против ублюдков?»
Эсэсовцы просмотрели документы Богданова и, козырнув, вернули ему аусвайс.
— Пожалуйста, ваши документы, — попросили они Седого.
Тот, угодливо улыбнувшись, протянул им свой ночной пропуск. Его ночной пропуск был липой. Правда, его изготовили в типографии настоящие мастера, которые до войны работали на международных контрабандистов, но несколько раз патрули СС каким-то шестым чувством угадывали обладателей такой чистой липы, забирали в дежурные караульни, а оттуда передавали в гестапо на допрос с пристрастием.
«До ближайшего штаба здесь довольно порядочно, — думал Вихрь, пряча в карман зажигалку, сделанную из патрона, — так что стрельбу там не услышат. Хотя ерунда: на площади дом их партийного аппарата. Там многочисленная эсэсовская охрана. У них мотоциклы и автомобили. Весь город расквадратят, как в тот раз, когда я бежал от них. Если убирать их, так тихо: по голове — и в машину. У Крыси нет документов. Они не посмеют требовать у нее документы, я скажу, что она со мной. Черт, сколько прошло времени? Секунд, верно, тридцать. Если они сунутся в кафе, придется стрелять. Втихую нам их не убрать, они будут вне сферы досягаемости. Ишь как я еще могу думать-то, а? Сфера досягаемости!..»
— Пожалуйста, — сказал эсэсовец и протянул ночной пропуск Седому, — вы свободны. Можете идти.
Второй тем временем подошел к Крысе и сказал:
— Пани, ваш документ.
— У меня нет с собой документа.
— Как так? — удивился эсэсовец. — Почему?
— Эта женщина со мной, — сказал Вихрь. — Еще какие-нибудь вопросы?
Первый эсэсовец сказал Седому и Богданову:
— Я же сказал вам, вы свободны, можете идти.
«Сейчас надо их убирать. Если Седой и Степка пойдут, тогда они пропали. Патруль заглянет в кабаре — выпить под утро. Через мгновение они выскочат оттуда. Даже если я приторможу, чтобы в машину влезли мои, все равно они полоснут по шинам, и мы остановимся, провихляв еще метров тридцать. Вот черт, глупость какая!»
Седой сказал:
— Спасибо. Сейчас мы уходим. Только я закурю, и мы пойдем. А то, если перепил, да еще нет во рту соски, тогда никуда не придешь.
И он стал доставать из кармана резиновый кисет с сухим, мелко крошенным табаком.
— Вы пригласили эту женщину в кабаре? — спросил Вихря эсэсовец.
— Да.
— Вы ее знаете?
— Конечно.
— Простите, я не знаю, к сожалению, кому я задаю вопросы.
— В таком случае попросите показать вам мои документы, — сказал Вихрь жестко.
— Да, пожалуйста.
Вихрь достал из кармана обложку удостоверения офицера СС, обложку партийного билета и две орденские книжки. Обложки он достал через Колю, а тот, в свою очередь, сумел получить их у своего интенданта. Орденские книжки принес Седой — их взяли у офицеров во время налета на казармы под Жешувом. Это было громкое дело краковских партизан, когда они разгромили целый гарнизон, а потом совсем без потерь ушли через Татры в Словакию.
«Сейчас очень важно сыграть, — думал Вихрь, протягивая всю эту охапку чистой липы эсэсовцу. Его аусвайс лежал в другом кармане. Но его он сейчас не имел права показывать: ведь в лацкане пиджака был значок партийного функционера. Русский — и партийный функционер — это очевидная нелепость. — Важно так уронить эту мою липу, чтобы он немедленно нагнулся поднять ее, эту мою липу. Здесь я обязан быть архиточен во всем: и в том, как я протяну эти документы, и в том, как буду смотреть прямо ему в глаза, и в том, как сыграю в тот момент, когда буду разжимать пальцы, чтобы он почувствовал себя виноватым, чтобы он сразу же понял, что документы офицера СС упали на тротуар по его вине. Седой меня понял. Мы с ним уговорились: аврал — это кисет и моя липа. Черт, запомнил ли это Богданов? Будет совсем некстати, если наш немец вдруг не выдержит, нажмет на акселератор и маханет себе к чертовой матери. Вон как в руль вцепился. А машину-то он в наше отсутствие всю протер до блеска. Поди ж ты, характер! Другой бы мандражил, или пытался читать, или уговаривал бы себя написать открытки домой, а этот машину драил. Мы ж сюда приехали, она грязная была до полной невозможности. А где он успел помыть руки? У него ногти чистые, как у врача. Ага, вон перчатки лежат! Лайковые. В перчатках работал, парень. Молодец! Только не вздумай сейчас уехать, Аппель. Сейчас я роняю мою липу, и через несколько секунд мы уедем отсюда все вместе. И все будет хорошо, Аппель, ты уж поверь мне».
Эсэсовец, словно подкошенный, опустился поднимать офицерскую книжку СС, партийный билет и орденские книжки. Уже опустившись на корточки, он увидел, что офицерское удостоверение пусто; только обложка, внутри ничего. Эсэсовец только успел поднять голову и как-то жалобно-вопрошающе посмотрел на этого худого, очкастого человека, так похожего по внешнему виду на партийного бонзу. Он не успел больше ничего, кроме как посмотреть на этого человека снизу вверх, вопрошающе и жалобно. Вихрь прыгнул на него, сидящего на корточках, и хрустко придавил к земле.
Второй эсэсовец мычал что-то: Степан зажал ему рот руками, а Седой, ухватив его поперек туловища, тащил в открытую дверь машины. А по тротуару катилась его каска и страшно, пронзительно, как набат, как сто набатов, как рев воздушной сирены, громыхала, громыхала, громыхала, пока не ударилась о бортик тротуара и, дзенькнув несколько раз, замолчала.
Седой подскочил к тому эсэсовцу, которого сломал Вихрь, они вдвоем подняли его и забросили в машину — штабелем, поверх того, что уже там лежал и корчился.
Вихрь подбежал к каске, схватил ее, швырнул в машину, внимательно огляделся по сторонам: что оставили после себя?
«Сейчас нельзя переторопиться, — сказал он себе. — Нельзя. Как же сейчас можно торопиться, если на тротуаре валяются эти мои липовые документы с отпечатками пальцев? Пальцы у меня были в тот миг липкими от волнения, так что следы пропечатались очень точно, как в тюрьме, у этого длинного гестаповца. Хорошо. Их мы быстренько соберем. С этим порядок. Что еще? Смотри, Вихрь, смотри внимательно. Вроде бы все в порядке, а? Кровь. Это он выхаркнул кровью, когда я прыгнул на него сверху. Плохо. И табак. Черт! Плохо. Надо удирать. Тут уж ничем не поможешь. Интересно, сколько мы тут времени провозились? Верно, я так и думал — секунд пятьдесят. Ошибся на восемь. Сорок две секунды».
Вихрь прыгнул на сиденье рядом с Аппелем и сказал:
— Едем.
Аппель рванул машину с места, мотор взревел, но Аппель не успел снять машину с ручного тормоза. Чихнув и дрогнув пару раз, мотор заглох.
Аппель медленным движением вытянул левую ногу, долго нащупывал педаль стартера, уперся в нее носком, нажал, мотор надрывно завыл, но искры зажигания не было. Было слышно, как провертывался вентиляторный ремень, было слышно, как поскрипывал подсос, но мотор не заводился.
— Убери подсос, — сказал Вихрь тонким от волнения голосом.
— Я убрал.
— Ты забыл убрать!
Вихрь толкнул белую кнопку на щитке.
— Вот так убирают, чудак, — сказал он. — Секунду погоди. Еще. Рано. Не торопись. Погоди.
Вихрь обернулся и поглядел на своих людей: Крыся сидела, откинувшись на сиденье. Богданов, выпятив нижнюю челюсть, сгорбился и зажал рот эсэсовцу — чтобы тот не кричал, а Седой деловито сворачивал себе закрутку из сухого табака.
— Свой? — спросил Вихрь.
— Да.
— Свежий?
— Прошлогодний.
— Дашь затянуться?
— Сейчас.
— А ну, — сказал Вихрь Аппелю, — давай, дружище.
Аппель снова вытянул носок, уперся в педаль стартера, но нажать не смог.
— Боюсь, — сказал он шепотом.
— Э, ерунда, — сказал Вихрь, — валяй. Бензин уже стек.
Вихрь улыбнулся ему и повторил:
— Давай, дружище. Смелей!
Аппель нажал на стартер, и мотор, чихнув несколько раз, взревел, и Вихрь даже представил себе с кинематографической четкостью, как из выхлопной трубы сейчас вырвался густо-синий дым, а вот сейчас он уже не густо-синий, а фиолетовый, а сейчас, когда машина тронулась, он и вовсе стал бесцветным.
— А все-таки бог есть, — сказал Вихрь Седому и засмеялся деревянным смехом, почувствовав, как у него тонко и пронзительно захолодела вся левая рука — от плеча до кончиков ногтей.
— Что? — удивился Седой.
— Ничего, — ответил Вихрь. — Это я так, шучу.

Когда они выехали на Планты, Вихрь закрыл окно: поднимался ветер. В маленьком переулке, следующем за тем, где была та парикмахерская, куда он заскочил после побега с Рынка, метрах в девяноста от вокзала, мелькнули две мужские фигуры. Мужчины стояли друг против друга очень близко, чуть не упираясь лоб в лоб, как дерущиеся мальчишки или пьяные друзья. Вихрю показалось, что мужчина, стоявший спиной, — это Коля.
Отец и сын
Исаев уже два дня приходил на встречу и в костел и в ресторан «Французского» отеля, но связи так и не получил. Он, конечно, не знал и не мог знать про то, что его контактируют не с разведчиками подобного ему класса — давно внедренными нелегалами, но с работниками фронтовой разведки. Но знать и допускать — две эти категории необходимы разведчику, без них он обречен на неминуемый провал. Как и любой человек, разведчик не может знать всего, но в отличие от всех других людей он обязан делать допуск в своих размышлениях — допуск, граничащий с жюльверновской фантазией.
Поэтому, увидав за собой хвост позапрошлой ночью — хвост странный — всего один человек, он точно убедился в том, что вел его один человек, а не группа, Исаев остановился на двух допустимых версиях. Первая версия: дурак Шверер из четвертого отдела гестапо решил проявить усердие и прикрепить к нему некое подобие телохранителя. Это, конечно, глупо, но от такого глупого контрразведчика, каким небезосновательно считал Шверера Исаев, этого хода вполне можно было ожидать. Вторая версия: на связь ему дали разведчика еще малоопытного (ведь в конце концов не боги горшки обжигают). Опыт — понятие благоприобретающееся, но, честно говоря, в такой ситуации и в такой ответственный момент стоило бы подстраховаться опытным человеком; хотя, опровергал сам себя Исаев, вполне вероятно, что в центре решили пойти на этот шаг, считая Краков городом в некоторой мере прифронтовым, а потому «циркулирующим» — беженцы, армейские передвижения, трудности, связанные с местными условиями; а если «циркуляция», то больше беспорядка, а где больше беспорядка, там хотя и шансы к провалу велики, но столь же сопутствуют шансам провала и очень реальные шансы на удачу, если только кандидатура выбрана правильно; тут должен быть эдакий Олеко Дундич, знающий местные условия. Исаев допускал такую возможность, что на связь к нему придет молодой, малоопытный человек из близкой, так сказать, тактической разведки, потому что задание, поставленное перед ним в Берне людьми из Генштаба, — серьезнейшее задание, связанное с опытами Вернера фон Брауна, который в последнее время буквально забрасывал Лондон своими «ФАУ». Это задание не могло не быть решенным в контакте с фронтовой разведкой, поскольку вторая фаза задуманной операции должна решаться с помощью местного подполья и десантников на ближайших к линии фронта дивизий.
В первый день в ресторане Исаев не заметил никого, кто бы показался ему интересным и хоть в какой-то мере перспективным с точки зрения возможной связи. Человека, которого по условленному описанию он ждал, не было. Хвост, который он за собой протащил через весь Краков, он заметил, когда шел мимо костела.
Ночью, а вернее, даже ранним утром, вернувшись к себе в отель, Исаев забрался под перину и с любопытством, пожалуй что внезапным, впервые задумался не над своими поступками, а над своим анализом поступков. И с явной очевидностью он понял, что и поступки его и особенно анализ этих поступков претерпели громадное превращение в своем развитии. Когда только он внедрился в аппарат гиммлеровской службы безопасности, ему стоило громадного труда быть внешне рассеянно-спокойным. Он был всегда, как натянутый канат: тронь только острым ножом, сам лопнет. Теперь, по прошествии почти двадцати лет, Исаев, как он сам определил себя, покрылся актерскими мозолями удач. Порой ему было страшно: он по прошествии получаса знакомства все знал о том человеке, которого только что увидел. Однажды он зашел к предсказателю будущего, знаменитому своими гаданиями. Это было в Берлине прекрасным осенним вечером, когда солнце залило зловещим красным светом Бранденбургские ворота, а липы на Унтер ден Линден сделались сине-золотыми, и кругом была тишина и красота, и над Шпрее летали утки, а возле остановки «Фридрихштрассе» тихие старухи кормили закатно-красных лебедей хлебными корками.
Исаев перед этим зашел в маленький кабачок «Цум летцтен инстанц». Там Исаев пил много пива, а перед этим на приеме в польском посольстве он пил водку, и поэтому вышел он из кабачка румяным и размякшим.
«„Цум летцтен инстанц“ по-русски значит «Последняя инстанция», — думал он. — Это занятно. Напротив имперского суда «Последняя инстанция». Пить здесь можно или с тоски, или с радости — оправдали или осудили. Дальше, чем в «Последнюю инстанцию», идти некуда. Я сейчас пил от радости. Интересно, я сейчас смог бы свободно говорить по-русски? Или как эмигрант — с аканьем и меканьем? Бедные эмигранты — злые, несчастные люди, которые считают, что они-то и любят только родину по-настоящему. Их нельзя даже ненавидеть. Бессильные, несчастные люди, которые ничего не могут, кроме как кричать против нас днем, бояться всего вечером и плакать ночью!»
Предсказатель спросил, как господин оберштурмбанфюрер СС хочет, чтобы ему гадали: вкупе с небом, карточные лабиринты или одна лишь рука.
— Начнем с руки, — сказал Исаев. — Вам нужна левая?
— Конечно, — ответил предсказатель, — непременно левая.
Он долго гладил руку Исаева, прикасался к бугоркам и линиям его ладони, близко рассматривал ее, замирал; потом, закрыв глаза, снова гладил холодными выпуклыми кончиками пальцев ладонь, а после начал говорить:
— Вы прошли сложную, исполненную благородства и борьбы жизнь солдата идеи. У вас было трудное детство, оно прошло в горе, которое, может быть, не было тогда понято вами и скрытые пружины которого вам еще непонятны и сейчас. Вы видели много несчастий, вы сами прошли через несчастья. Вас спасла ваша воля. Вы очень волевой человек, но ваша волевая устремленность базируется на мягком сердце. Вы очень добры. Это ваша затаенная боль, это вопрос, на который вам еще надлежит ответить. Линия вашего разума, которая у большинства людей сопутствует совершенно автономно линии жизни, у вас слились воедино после какого-то шока, который вы пережили. Скорее всего, это был шок, связанный с борьбой, с вашей внутренней борьбой против общего зла.
«Боже ты мой, как ловко и общезначимо он врет, и как это должно нравиться нацистским деятелям! Он скользит по срезу общепартийных биографий людей в черных формах. Бедняга, что бы он говорил мне, приди я сюда в штатском, — думал Исаев, неторопливо оглядывая комнату, где они сейчас сидели. — Надо попугать этого провидца, это будет смешно».
— Спасибо, — сказал Исаев. — Про будущее не надо. Теперь хотите, я погадаю вам.
— О, это занятно!
— Дайте мне вашу левую руку.
Исаев бегло поглядел на его ладонь, потом долго смотрел в глаза предсказателю, а потом начал медленно говорить:
— В детстве вы много болели. Один раз вы были при смерти. Вас спас отец. Он вынянчил вас. По-моему, это был дифтерит.
Предсказатель чуть откинулся назад. Исаев, словно не заметив этого, продолжал:
— В школе вы очень плохо учились, вы даже не кончили школы и долгое время были на физической работе. Женщина, которую вы любили, недавно ушла от вас, и вы всю свою нерастраченную любовь перенесли на животных. Около года вы учились в университете. В это время вы голодали, а потом, разбогатев, вы серьезно заболели. Больше всего бойтесь вашей щитовидной железы. Я не советую вам делать ту операцию, которую вам уже предложили или предложат. И не обольщайтесь по поводу формальной логики и математической психологии. Вы не во всем чисты — внутренне, очень внутренне — перед идеями нашего государства. То ли вы человек нечистой крови и скрываете это, то ли у вас в концлагере отбывает превентивное заключение один из ваших многочисленных родственников, то ли вы жили с еврейкой.
Предсказатель осторожно убрал ладонь со стола и сказал, жалко улыбнувшись:
— Это не гадание. Просто вам известна моя анкета, заполненная в полицайпрезидиуме на прошлой неделе.
Тогда впервые Исаеву стало по-настоящему страшно, потому что, конечно же, никакой анкеты этого человека он не читал: он попросту читал его глаза, лицо, руки, залысины, блеск чуть выпуклых глаз, пыль на буфете и книжных полках, фотографию женщины на стене, реакцию на его, исаевские, первые слова — словом, на то громадное количество окружающих каждого человека и наличествующих в нем черт, черточек, следов, ссадин, манер, всего того, что позволяет при необходимом допуске смелости сделаться пророком в крайнем случае, ну, а астрологом — так уж бесспорно.
Поэтому еще в самом начале, желая спасти одного нелегала-чекиста в Париже, работавшего против кутеповцев, Исаев, выслушав белого разведчика, молодого пылкого графа Граевского, когда тот, восторженный, прибежал к нему с сообщением, что красный обложен компрометирующими материалами и что перевербовать его — дело дня, пустяк и тьфу, Исаев тогда сказал:
— Лапочка моя, граф, это не вы его перевербуете, а он вас вербанет. Компрометирующими материалами так же, как и деньгами, по-настоящему не вербуют, а если и вербуют, то кретинов, абсолютно ненужных мало-мальски уважающей себя разведке.
— А как же, по-вашему, следует вербовать? Как и чем? — удивился граф.
— Умом, — ответил Исаев. — Умом, идеей и волей. Человек — это великое явление, и рассматривать его должно в целом: стар — молод, красив — уродлив, талантлив — усидчив, блестящ — скромен... Деньги, женщины, компрометирующие материалы — все это чепуха и суета, всяческая суета. Идти надо от добра и зла, от категорий глобальных, милый человек, а не от презренного металла. Причем идею, добро, зло каждый возраст принимает по-своему, с оттенками. Вот где собака зарыта! Так что плюньте вы на этого красного! Если он так к вам подставился, отойдите в сторону. Тут вашего труда нет, здесь видна его преажурнейшая работа, поверьте на слово... Зрите в корень, граф, только в корень!
«Завтра мне надо будет приглядеться к хвосту внимательно, — сказал себе Исаев, — надо мне посмотреть ему в лицо, а там видно будет. Не нравится все мне это. Как в плохом детективе».

Коля шел по другой стороне, стараясь не попадаться на глаза эсэсовцу, что вышагивал впереди. Тот уходил все дальше и дальше от центра, петляя по маленьким улочкам, и тревога Коли росла с каждым часом.
«Где ж его стрелять-то? — думал он. — Сволочь, ходит там, где гарнизоны или проходных дворов нет. Неужели почуял? Не должен. Он ни разу не оборачивался, а в ресторане я сидел в другом зале, чтобы только его не упустить».
Часа в два ночи, когда луна стала яркой, зыбкой и очень близкой к притихшей, настороженной земле, гестаповский офицер фон Штирлиц свернул за угол и прижался к стене дома. Он слышал, как его преследователь, стараясь ступать на носках, торопился за ним и перебегал улицу, чтобы сократить расстояние.
«Точно. Он водит меня, — понял Исаев. — Тут надо для себя все выяснить. По-моему, этот тип не от Шверера. Поглядим в лицо. Всегда надо успеть посмотреть в лицо тому, кто идет следом за тобой ночью по тихому городу».

Коля на бегу переложил «вальтер» из внутреннего кармана пиджака в боковой. Он старался не дышать и ступал осторожно: «Не услышал бы, гад!» Коля свернул за угол и лицом к лицу столкнулся с офицером СС. Свет луны делал лицо фашиста непроницаемо-черным, а его, Колино, наоборот, осветил холодным, отчетливым светом. Он от неожиданности замер, даже в карман за пистолетом не полез. Какое-то мгновение они стояли недвижно: один — запыхавшийся, а второй — спокойный, с черным лицом, руки за спиной. И вдруг Коля оглох, а потом вдруг снова стал слышать все вокруг, потому что вокруг него по улицам, в небо, к луне покатилось слово, которое сказал эсэсовец. Он сказал только одно тихое, отчаянно-нежное слово:
— Сын...
Ход полковника Берга
Берг последние дни вообще не выходил из кабинета. Он поставил себе мягкий диван, привез перину и две больших подушки, попросил своего шофера забросить ему макароны, геркулес и сгущенное молоко; спрятал все это в шкаф и жил здесь, у себя в зарешеченном кабинете, безвылазно.
Он точно понимал, что сейчас все его поступки, все его телефонные разговоры, связи и прогулки (если бы таковые он совершал) находятся под неусыпным контролем гестапо. Только один раз Берг позвонил генералу Нойбуту и попросил его о приеме.
— Приезжайте сейчас, — предложил генерал, — я собираюсь как раз поехать верхом: ужасно устал, надо отдохнуть. У меня найдется для вас прекрасная лошадь.
Берг сразу же понял, какую опасность несет в себе предложение генерала покататься на лошадях, несмотря на то, что Нойбут был в каком-то родстве с семьей Кальтенбруннера, начальника имперского управления безопасности. Гестапо — такая организация, которая стоит над личными связями. И если Нойбут мог апеллировать к своему могущественному родственнику, то Бергу апеллировать не к кому: он говорил один на один с генералом, гестапо не может прослушать их разговор, следовательно, гестапо вправе допустить все, что угодно, как по отношению к Нойбуту, так, в первую голову, по отношению к Бергу.
— Благодарю вас, мой генерал, — ответил Берг и кашлянул. — Мне было бы очень радостно отдохнуть вместе с вами часок, я представляю себе, какие у вас прелестные лошади, но, увы, я простужен. Может быть, вы назначите мне иной час, когда мы сможем встретиться по очень важному вопросу?
— Хорошо. Завтра в три часа. Не обедайте дома, я угощу вас украинским борщом.
Берг удовлетворенно положил трубку: значит, завтра к трем часам гестапо поставит аппараты прослушивания в кабинете генерала, и эта беседа будет приобщена к его досье. Следовательно, надо постараться таким образом провести беседу, чтобы она пошла ему, Бергу, на пользу, а не во вред, с одной стороны, и сломала настороженное молчание шефа гестапо по поводу работы с русской разведчицей, которая может вывести Берга к красным, — с другой.
Он думал абсолютно точно: гестапо не имеет о нем сейчас никаких данных — ни от наружного наблюдения, ни от тех, кто прослушивал его телефонные разговоры, ни от тех, кто копался в его личном деле. Что касается его личного дела, то здесь Берг был спокоен: он никогда не влезал в интриги; разве что только его может несколько компрометировать весьма широкая связь с женщинами после того, как он развелся с женой. Но все женщины, с которыми он был связан, являлись чистокровными арийками с безукоризненным прошлым, из хороших семей. Его партийные подруги не предали его — это полковник знал точно — и не предадут, потому что на карту теперь, после покушения, поставлена не столько их честь, сколько физическое существование. Хотя, чем черт не шутит, очень может быть, что сейчас начнется такой нажим и такое разбирательство всех сотрудников Канариса, что женщины спасуют и все выболтают следователям. Если человеком занимается гестапо, ручаться нельзя ни за кого.
Но все-таки главное — успокоить гестапо по поводу его благонадежности как разведчика. Этого можно добиться хотя бы в некоторой степени разговором с Нойбутом. Тем разговором, который он заранее отрепетирует и постарается провести так, чтобы Нойбут невольно подыгрывал ему при разговоре, который наверняка будет прослушиваться. Это Берг умел делать.

Он прибыл к генералу без трех минут три: так требует этикет. Адъютант провел его в комнату. Стол уже был накрыт. По тому, как адъютант суетился, и по его ослепительным улыбкам Берг понял, что мальчик сотрудничает с гестапо. Поэтому Берг спросил доверительно и мягко:
— Мы будем с генералом одни?
— О да, — ответил адъютант, — вы будете вдвоем с генералом.
Потом он ушел. Берг прошелся по комнате. На маленькой тумбочке стоял телефонный аппарат. Берг улыбнулся. «Нельзя же быть столь наивными! Я десятки раз ставил аппаратуру именно в такие телефоны, постыдились бы, право, считать только себя умными, а возможных противников — слепыми котятами.
Нойбут вошел с некоторым опозданием.
— Простите, я был на прямом проводе с Растенбургом.
— Генерал, я только что вошел.
— Мы сегодня прекрасно пообедаем. У нас есть час, целый час! Садитесь сюда, здесь не так бьет в глаза солнце. Какая жара, как вам это нравится, а? Борщ великолепен, не правда ли? Немного водки?
— Нет. Благодарю вас.
— Вы сделались трезвенником?
— Вообще-то я никогда не был пьяницей.
— А я выпью. У русских где-то отбили большой склад, мне привезли в подарок ящик водки. Что вы так дурно выглядите? Прозит?
— Прозит.
— Борщ обязательно с чесноком.
— Спасибо. Но мне теперь как-то неприятно есть чеснок.
— Что так?
— Эта свинья Канарис обожал чеснок. И мне теперь чеснок стал отвратителен из чувства моральной брезгливости.
— Да, это чудовищно.
— Я до сих пор не могу прийти в себя.
— Все обошлось, преступники схвачены, они не уйдут от возмездия.
— Это понятно. Мне другое непонятно: как они посмели?
— Расследование ведет лично Кальтенбруннер.
— Это прекрасно.
— Ну, что вас привело в мои пенаты? Выкладывайте. Вы же страшный хитрец. Вы всегда держитесь в стороне от начальства. Уж если вы пришли ко мне, значит, случилось что-то интересное. Какую рыбку вы поймали, что замыслили, что хотите предложить?
— Генерал, я пришел не с этим, хотя кое-что перспективное у меня имелось.
— Ну, пожалуйста, я весь внимание.
— Генерал, я прошу вас ходатайствовать перед командованием о переводе меня в передовые части на любую должность.
— Что?!
— Позвольте мне курить?
— Да, да, пожалуйста...
— После всего случившегося я чувствую себя морально ответственным за то, что работал в военной разведке и не разглядел врага.
— Вы с ума сошли! Я три года работал с Вицлебеном и год с Паулюсом. Так неужели мне обвинять себя в этом!
Берг похолодел от радости: он точно сыграл, он рассчитывал именно на такую реакцию Нойбута.
А генерал продолжал:
— Нельзя быть бабой. Меня, так же как и вас, гневит предательство этих людей! Но неужели из-за этих изменников перечеркивать самих себя? Я только сейчас понял причину наших неудач на фронте в последнее время: это — следствие их измены! Теперь, когда мы очистились от внутренней хвори, все переменится к лучшему! Смотрите, всколыхнулся весь тыл, идут народные демонстрации, громадный приток средств в фонд победы, а сколько мальчуганов — истинных солдат — прямо-таки рвутся в армию! Берг, вы баба! Я не знал этого за вами. Талантливейший военный разведчик — и вдруг такое интеллигентское слабоволие!
— Генерал, этот кризис наступил у меня пять дней назад.
— Почему именно пять дней назад?
— Потому что мне дали почувствовать недоверие.
— Не порите ерунду! Кто это мог сделать?! Мне прекрасно известно, как относится к вам командование группы армий!
— Мне выразили недоверие в той организации, которая мне представляется совестью нашего государства. Я имею в виду гестапо.
— Скажите, пожалуйста, — после некоторой паузы спросил Нойбут, — кто именно из работников гестапо выразил вам недоверие?
— Шеф Восточного управления.
— Это же не центральный аппарат.
— Для меня нет никакой разницы — периферия или центр.
— Как на духу: вы не чувствуете своей вины? Какой-нибудь, самой мелкой? Невольной?
— Я готов завтра же предстать перед судом, я чист перед родиной и фюрером. Поэтому я и прошу отправить меня на передовую. Я готов своей кровью хоть в какой-то мере искупить главную мою вину: я столько лет работал в аппарате у этого негодяя и не смог его понять.
— Вот что... Я переговорю с командованием группы армий — по официальной линии, а неофициально я свяжусь с Кальтенбруннером. Я высоко ценю вас как работника, Берг. Я готов сражаться за вас. В такой же мере решительно, как и прикажу вас расстрелять, если мне сообщат любые самые незначительные данные, хоть в какой-то мере обличающие вас в контактах с заговорщиками.
— Генерал, вы не можете себе представить всю степень моей благодарности. И все же позвольте мне оставить вам мой письменный рапорт. Он мотивирован. Это документ. И, поверьте, если он записан химическими чернилами, то продиктован он кровью.
— Хорошо, хорошо. Важные дела надо утрамбовывать пищей. Вы не оценили искусства моего повара.
— Чудесный борщ. Я вообще люблю славянскую кухню.
— Немного водки?
— Теперь да. Я сейчас словно в детстве после исповеди.
— И сегодня же, не медля, приступайте к своей работе. Это не пожелание, это приказ.
— Слушаюсь, генерал. Хотя это сопряжено с некоторыми трудностями. Операция, поверьте слову, необыкновенно перспективная: речь идет о перевербовке русской разведчицы и о моем дезинформационном контакте с представителями Генштаба Красной Армии. И она не может развиваться успешно до тех пор, пока гестапо Кракова, — к слову сказано, это наша совместная операция, я не могу присваивать все лавры армейской разведке, — пока гестапо Кракова не выделит своих людей, необходимых в эту решающую фазу.
— Приступайте к работе незамедлительно! Встряхнитесь! Ну, ну! Вот так!
— Генерал, я очень признателен вам.
— Э, перестаньте, — поморщился Нойбут. — Я ненавижу оказывать благодетельство, но считаю для себя непреложным законом выполнять свой воинский долг. Я его выполнил.

На следующий день вечером в кабинет к Бергу пришел Гуго Швальб из Краковского гестапо. Примерно через полчаса после его прихода зазвонил телефон. Берг снял трубку.
— Хайль Гитлер! — услышал он голос шефа гестапо.
— Хайль Гитлер! — ответил Берг.
— Мой парень уже у вас? — спросил шеф.
— Да.
— Ну и хорошо. Как настроение, Берг? Возьмем в оборот русскую?
— Теперь наши усилия удвоились.
— Не осторожничайте, полковник! До чего же вы хитры и осторожны. Желаю вам успеха!
— Спасибо.
— Держите меня в курсе.
— Обязательно.
— Швальб — толковый парень.
— Да, мне кажется.
— Если он станет зарываться, напомните ему, что он под вами, а не вы под ним.
— Благодарю за доверие.
— Да бросьте вы чинопочитания! Мы же не чинуши, Берг. Крепко жму руку!

В тот же день Аня в сопровождении Берга и Швальба была перевезена в маленький городок, весь утопающий в садах, расположенный в самих предгорьях Карпат.

Как и всякая националистическая тирания, ослепленная жаждой мирового владычества, основанного на пресловутых принципах расового превосходства, подтверждаемого цветом кожи, формой черепа, особым разрезом глаз и прочими атрибутами, гитлеровская тирания ежедневно, ежечасно и ежеминутно рождала поначалу стихийное, а после организованное и осознанное сопротивление как идеям, так и практике этого громадного аппарата подавления всех народов мира.
Стендаль в свое время писал: «Хотя революции — плод народных страстей, но страсти эти зависят от правительства». Если по отношению к периоду войны заменить слово «революция» на слово «сопротивление», то можно лишний раз поразиться прозорливости французского писателя. Гитлеровская военная, партийная и государственная машина своим тупым злодейством и наивной хитростью рождала героев Сопротивления, которые не хотели, а вернее, не могли жить в условиях произвола, государственного кретинизма и полного пренебрежения к человеческому достоинству.
В гитлеровских концлагерях вместе с русскими коммунистами сидели католические священники; социал-демократы томились в одних бараках с монархистами; лауреаты Нобелевских премий спали на одних нарах с неграмотными крестьянами; пятилетних еврейских детей сжигали в одних печах вместе с русскими профессорами; французских министров истязали в одних камерах с норвежскими рыбаками.
Гитлеровцы считали, что своей практикой уничтожения всех, даже в малой степени инакомыслящих, они укрепляют стержень веры арийцев. Эта практика массового подавления и уничтожения распространялась в такой же мере и на тех немцев, которые молились иным богам. Чем дальше, тем сильней оформлялось массовое сопротивление гитлеризму как в самой Германии, так и во всех странах, оккупированных фашистами.
Командир партизанского отряда «Сокол» Януш Пшиманский был членом ППС — Польской партии социалистов. До войны он часто схватывался с коммунистами. После побега из концлагеря в сорок первом году, в августе, он по-прежнему считал себя не во всем согласным с коммунистами. В осенние дни сорок первого года Пшиманский ушел с тремя своими товарищами в лес. Зимой сорок второго года его отряд состоял из ста человек. Из них сорок были коммунистами. В сорок четвертом году в его отряде было уже семьсот бойцов. Начальником штаба стал коммунист.
«Сначала надо разбить нацистов, — говорил Пшиманский, — потом разберемся с делами в нашем доме. Ребята из компартии отменно дерутся за Польшу. Этого у них не отнимешь».
Когда в отряд пришел крестьянин из Яблунивец, он встретил первым начальника штаба и рассказал ему о том, что неподалеку от его дома грохнулась какая-то странная штука, похожая на самолет, но с маленькими крыльями, длинным острым носом и без пилота.
Начальник штаба отвел крестьянина к Пшиманскому и сказал:
— У деда интересная новость. Послушай, дашь команду, что делать.
И ушел.
Через час группа разведчиков ринулась на лошадях с тремя повозками вместе с дедом к тому месту, где грохнулся этот диковинный самолет с короткими крыльями. Пшиманский слушал Лондон, он был в курсе дел по поводу «ФАУ».
Ночью эту рыбообразную махину привезли в партизанский лагерь. Пшиманский вызвал своего начальника штаба и сказал:
— Слушай, Янек, поступим так: мы свяжемся и с Лондоном и с красными. Если мы начнем темнить с одними во имя других, тогда выиграют только коричневые. Кто первый придет за этой штукой, тому ее и передадим. Ты не станешь меня обвинять в национализме? — улыбнулся Пшиманский. — По-моему, я поступаю верно.
— По-моему тоже, — ответил начальник штаба.
Пшиманский связался с Лондоном и со штабом фронта Красной Армии, дал свои координаты и передал, что следующий сеанс, в котором он получит согласованный ответ от союзников, будет ожидаться назавтра в это же время.
Но когда эти сообщения передавались Пшиманским, эсэсовцы уже оцепили тот район, где предположительно мог оказаться самолет-снаряд, и начали скрупулезные поиски.
Сторожевое охранение Пшиманского обнаружило колонны фашистов. Пшиманский отдал приказ уходить; он понял, что здесь его захлопнут, как в мышеловке. Нужно было идти в горы: там есть где отсидеться.

Исаев получил из Москвы задание — узнать в Кракове все относящееся к похищенному «ФАУ». Командование Красной Армии рассчитывало в случае, если Исаеву удастся обнаружить предположительную дислокацию отряда Пшиманского по данным гестапо, подключить к дальнейшим практическим действиям группу польских подпольщиков, связанных с Вихрем. Это был риск, но это был необходимый риск. А обдуманный, необходимый риск, как правило, рождает удачу. Только на этот раз удача пришла не от Исаева. Гестапо потеряло отряд Пшиманского. «Сокол» оставил больше половины бойцов, сдерживая и прикрывая отступление, но основное ядро отряда от преследования оторвалось, и партизаны затаились в Карпатах.
Посланный Пшиманским в Краков на связь с подпольем его начальник штаба пришел к Седому утром, после экспроприации. Они вместе сидели в тюрьме у Пилсудского в тридцать третьем году и с тех пор крепко дружили. От Седого эта новость ушла к Вихрю. Тот подключил к этому делу Колю — своего заместителя по группе...
Дезинформация
Аню поселили в маленькой комнате без окон, в полуподвальном помещении. Когда ее везли в машине по залитому солнцем городу, а после по шоссе, а потом через лес, она жадно смотрела в окна машины и думала про то, что сейчас, нет, не сейчас, а вон за тем поворотом, нет, не за тем, а за следующим, нет, вон в той низине на шоссе выскочат Вихрь, Седой и Коля с автоматами и гранатами, а у Берга нет автомата, и у этого второго тоже ничего нет: наши полоснут по шинам, машина ткнется носом в асфальт, и она бросится к Вихрю, сначала к Вихрю, а потом к Седому и Коле, а сначала она будет долго стоять возле Вихря, а он, наверное, поцелует ее, и она тогда тоже сможет поцеловать его, и ничего в этом такого не будет.
Но так никто и не вышел из лесу с автоматами наперевес, и никто не освободил ее. Машина въехала в открытые зеленые ворота, ворота закрылись. Аню высадили из машины и через тихий, усаженный розами двор провели в маленький аккуратный коттедж, в полуподвал, и там, в крохотной комнатке, заперли.
Аня сняла курточку, аккуратно положила ее на столик, прошла несколько раз по комнатке взад и вперед, измеряя ее габариты. Это она сделала помимо разума, просто по какой-то изнутри ей подсказанной привычке заключенных; легла на кровать, ожидая, что сейчас кто-нибудь невидимый крикнет ей из коридора: «Встать!»
Но никто не крикнул. Она лежала спокойно и думала: «Ну-ка, давай с тобой еще раз все взвесим. Скажи сейчас все честно самой себе: хоть на тысячную долю процента веришь ты этому немцу? Нет ли в этом твоем молчаливом согласии сначала поработать на них, а потом сбежать, подспудного желания спасти свою жизнь, уцепившись за ту соломинку, которую он протянул своим согласием работать на нас? Что, не можешь сразу ответить? Ладно, я подожду. Только точно ответь, чтобы там, в самой глубине, не осталось сомнения».
Она поднялась с кровати и стала неторопливо расхаживать по комнате, заложив руки за спину, и поворачивалась резко, как в строю, по команде «Кру-гом — арш!»

Берг долго сидел вместе со Швальбом над уточнением и перепроверкой первой дезинформации. Он заново оценивал каждый факт, сверял с большой оперативной картой дислокацию каждой воинской части, перепроверял написание фамилий, допускал точные и необходимые в русском языке искажения немецких имен. При всем этом он старался запомнить неопровержимые доказательства, которые впоследствии помогут ему объяснить представителям большевиков, каким образом строилась эта дезинформация и каково же на самом деле положение на фронте.
— Она, кстати, дала вам подписку о согласии работать? — спросил Швальб.
— Зачем же ее сразу унижать подпиской? Пусть она передаст цикл радиограмм, а уж потом мы попросим ее подписаться под обязательством. В данном случае торопливость может оттолкнуть ее. И потом не забудьте: я ее союзник, я собираюсь изменить родине.
Швальб засмеялся.
— Я бы так не смог, — сказал он, — меня бы выдали глаза.
— Не говорите об этом никому, — посоветовал Берг, — это звучит как ваше заявление о профессиональной непригодности для работы в разведке.
Перед тем как уехать сюда, в радиоцентр, Берг зашел в гестапо к шефу и сказал:
— Мне не хотелось говорить в присутствии вашего сотрудника о сугубо личном. Давайте-ка я оторву у вас несколько минут, а?
— Пожалуйста. Рвите. Занятная картинка: полковник Берг рвет время, как бегун — ленточку финиша.
— У меня есть предложение.
— Так?
— А что, если я выйду из игры с нашей русской девицей?
— Не понял...
— Допустим, некто Швальб, например, вызывает ее в мой кабинет и говорит ей, что я арестован и что он теперь должен как можно скорее с ее помощью поработать несколько дней на радиоцентре, а потом вместе с ней уйти к большевикам. Может быть, даже кое в чем намекнуть ей про недавние трагические события, дать прочесть газеты... Как вам это покажется?
— Мне это уже показалось глупостью. Или у нее создастся впечатление, что наша армия сплошь состоит из предателей, которые только и ждут, как изменить родине, или она сразу поймет игру. Разве можно?! Что вы, полковник!
— Я должен сказать вам, — глухим голосом, со скорбными нотками сказал Берг, — что вчера днем я был у одного из своих воинских начальников и просил отправить меня в действующую армию, на передовые рубежи борьбы с большевизмом. Я еще не получил ответа от моего руководства.
Шеф гестапо чуть усмехнулся, слушая Берга: он вчера два раза прослушал беседу полковника с Нойбутом, делая для себя выписки, которые тут же приобщил к досье.
— Ну что ж... — сказал он. — Это серьезно, это очень серьезно. Я понимаю ваше желание. Это — желание истинного немца. Только, простите за прямоту вопроса: что вас побудило обратиться с таким рапортом к вашему начальству?
«Болван, — сразу отметил для себя Берг, — я же в разговоре с ним не употребил слова «рапорт». О рапорте я говорил только Нойбуту...»
— Видите ли, — медленно ответил Берг все тем же глуховатым, скорбным голосом, — мне показалось, что после свинского предательства этих негодяев, поднявших руку на фюрера, вы в некотором роде выразили мне определенное недоверие. Я могу понять вас. Не думайте, что я хоть в какой-то мере обижен на вас. Я поступил бы так же... если еще не круче.
— Мне очень приятно, что вы все верно поняли. Хотя, по-моему, мои необходимые действия не носили характера, оскорбляющего ваше достоинство как офицера великой армии.
— Если бы это было так, я не сидел бы сейчас в этом кабинете.
— Значит, только та наша с вами беседа расстроила вас?
— Если быть откровенным до конца, да. Только она.
— Забудьте об этом.
— Это ваше личное расположение ко мне или это директива центра?
— Что для вас представляется более важным?
— И то и другое в одинаковой степени.
— Ну, в таком случае считайте, что вам оказано двойное доверие.
— Значит, вы отвергаете мое предложение?
— Какое?
— О моем самоотстранении от работы с русской разведчицей.
Шеф гестапо поднялся и сказал:
— Полковник, просто я не слышал этого предложения.

После того, как дезинформация была уточнена и утверждена Бергом по согласованию с шефом гестапо и генералом Нойбутом, полковник и Швальб вышли погулять по двору, засаженному розами и глициниями. Они неторопливо прохаживались по песчаным дорожкам, переговариваясь отрывистыми, ничего не значащими фразами.
«Как ее отсюда вывести? — думал Берг. — У ворот — солдат. У калитки, которая ведет в лес, — автоматчик. Через забор она, конечно, не перелезет, да потом ее сразу же подстрелят».
— К грозе, — сказал Швальб. — Очень парит.
— Небо чистое, — ответил Берг. — Может, пройдет стороной.
— Обожаю грозы. Это как очищение души, — сказал Швальб.
«К тому же и лирик, — подумал про себя Берг. — А что это за зеленая будка? Умывальник?»
— Все-таки горы — это очень красиво, — сказал Швальб. — Никогда не устаю любоваться горами.
— Да, — согласился Берг, — это прекрасно.
«В коттедже только один умывальник, как же я забыл об этом! Все гениальное просто и очевидно. Она уйдет через этот умывальник. Он пристроен вплотную к забору. Надо будет клещами выдрать там несколько гвоздей... Так... Только так...»

«Наверное, все-таки, — ответила себе Аня и почувствовала, как у нее заледенели пальцы ног, — наверное, все-таки в моем согласии было нечто от желания спасти себя. Я не верю ему даже на тысячную долю процента. Значит? Что же дальше-то? Я откажусь, пусть стреляют. А если он действительно хочет установить с нами контакт? Тогда мне этого не простят у нас. Но я не прощу себе, если ошибусь и если он окажется обыкновенным немцем, как все, а я стану работать на него, а потом они посмеются надо мной и вышвырнут, как собачонку, которая больше не нужна. Нет, нет! Пусть стреляют! И все. Не буду я ничего делать для них!»

Берг спросил:
— Послушайте, Швальб, где тут комната, оборудованная для подслушивания разговоров?
— Любую можно оборудовать.
— Нет, я спрашиваю про ту, которая уже готова для подслушивания. Я бы поговорил с русской, а вы бы послушали. Это не от моей гордыни, поверьте: просто вам надо послушать манеру нашего разговора, чтобы вы были моим контрастом в те дни, когда я буду уезжать и вы станете работать с ней один.
— Я сейчас позвоню в Краков, они пришлют из управления нашего мастера.
— Хорошо.
— К вечеру мы все оборудуем.
— Наверное, целесообразней это сделать у нее в комнате.
— По-моему, там не получится: голые стены, причем довольно толстые, подвальные. Под кровать не воткнешь: заметит, сволочь. Надо где-нибудь наверху, а?
— Ну, договорились. Подыщите комнату, я полагаюсь на вас.
Швальб пошел соединяться с Краковом, а Берг спустился к Ане. Он плотно закрыл за собой дверь, присел на краешек стула, оглядел потолок и стены: нет ли где отдушин, там всегда можно установить аппарат, — и сказал:
— Слушайте меня внимательно, милая.
— Я не хочу вас слушать.
— То есть?
— Я раздумала.
— Что вы раздумали?
— Я не стану ничего передавать нашим.
Берг устало вздохнул: именно этого он больше всего боялся.
«А может, махнуть на все рукой? И будь что будет?! Нельзя. Мне ясно, что будет. Конец неминуем. Зачем гнить в русском лагере, когда можно выскочить из всей этой нелепой передряги? Зачем отдаваться течению, если можно выбраться на берег? — думал он. — И пусть этот берег мне неприятен, все-таки это берег, а не илистое дно!»
Берг достал из кармана сложенную вчетверо власовскую газету, в которой было сообщение о попытке покушения на Гитлера.
— Посмотрите внимательно вот это. — И он указал ей мизинцем на фотографию разрушенного бункера в Растенбурге: выбитые окна, обвалившийся потолок, перевернутые столы, а за разбитыми стеклами — нежная, молодая березовая роща.
Аня была готова к борьбе, она все успела продумать про себя: как она будет отказываться, как она будет терпеть боль и муку, как она примет смерть. Она только по молодости лет и по неопытности в разведке совсем не подумала о том, как себя будет вести Берг. Она ждала крика, ругани, побоев. Всего, но только не этого короткого сообщения о покушении на Гитлера, которое совершили генералы вермахта, изменники родины.
«Когда он предложил мне работать на нас? — вспоминала Аня. — До этого покушения? До двадцатого? Неужели он действительно хочет помогать нам? Значит, все совсем не так просто, как мне казалось. Значит, я обязана снова принимать решение».
И снова Аня, как тогда, после первой беседы с Бергом, показалась себе маленькой, жалкой, глупой и ничего не понимающей.
Берг взял у нее из рук газету, свернул ее, спрятал в карман, тихо, на цыпочках подошел к двери, неслышно повернул ключ и, быстро распахнув ее, вышел из комнаты.

Вечером Швальб сказал Бергу:
— Господин полковник, я покажу вам оборудованную комнату. По-моему, там будет удобно.
— Спасибо. Я думаю, беседу с ней там стоит провести уже после первого сеанса радиосвязи. Все покажет сегодняшний вечер. Я, знаете ли, всегда очень боюсь женщин. Вообще всех, а разведчиц, да еще русских, в особенности.
— Думаете, может запсиховать?
Берг усмехнулся и спросил:
— Вы сами-то женаты?
— Свободен.
— Тогда я прощаю вам этот вопрос, чистый в своей наивности.
— Который час?
— У нас еще есть время. Погодите, вон ее выпускают на прогулку. Давайте уйдем. И, пожалуйста, не надевайте при ней черную форму; она очень боится гестапо.
— Меня это радует.
— Да, да, конечно, приятно, когда тебя боятся враги, но оперативная надобность диктует нам иные законы.

Позднее Берг зашел к Ане и сказал ей на ухо, одними губами:
— Сегодня ночью, в зеленом умывальнике на улице, куда вас поведет солдат, будут вытащены все гвозди. Подвиньте доски и убегайте. Идите в горы. Спрячьте компас. До Рыбны — тридцать километров. Я буду ждать весточек от вас каждую субботу и воскресенье на скамейке возле ворот Старого Города, с девяти до десяти. Пусть ваш человек скажет: «Привет от нашей девочки». Запомнили?
— Да.
— Пошли.
Подарок фон Штирлица
«Рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру.
Строго секретно.
Напечатано в четырех экземплярах.
Краков, управление гестапо.
Экз. № 2.

Хайль Гитлер!
Рейхсфюрер!
Почтительно докладываю: работа по выявлению, отбору и утверждению кандидатов на пост дежурных офицеров СС на форте Пастерник, ответственных за краковскую акцию, закончена.
Нами были просмотрены личные дела двадцати трех офицеров. Было запрошено центральное управление кадров в Берлине. На месте мы провели ряд оперативных мероприятий, которые позволяют нам со всей ответственностью рекомендовать для выполнения этого почетного и ответственного задания двух офицеров СС.
Ганс Либенштейн, 1918 года рождения, сын функционера партии Рихарда Либенштейна, известного Вам по баварской революции, когда он вместе с фюрером первый раз заявил миру о непреклонном движении германской нации к великим идеям национал-социализма.
Ганс Либенштейн прошел все ступени развития, которые позволяют судить о нем как о глубоко принципиальном офицере. Он никогда и ни при каких условиях не пытался прятаться за спину отца, но всегда рвался в первую шеренгу борцов, на самые опасные участки великой битвы. Он три раза был ранен, руководил акциями уничтожения в Запорожье и Минске. Награжден двумя рыцарскими крестами и солдатским крестом, а также медалью за московский поход.
В быту производит впечатление человека бесспорно воспитанного в лучших традициях национал-социализма — скромен, честен, с друзьями общителен, не чурается компании, но не пьет, не курит, физически абсолютно подготовлен, в отношениях с женщинами сдержан.
Густав Либо, 1922 года рождения, офицер СС, родился в семье коммунистов в Гамбурге. Отец погиб во время гамбургского мятежа, мать была заключена в концентрационный лагерь и там расстреляна в 1934 году при попытке к бегству.
Юноша воспитывался в приюте для сирот, затем в организации «Гитлерюгенд», впоследствии получил блестящие характеристики в молодежной организации «Работа принадлежит народу», затем окончил офицерскую школу СС и два года воевал на фронте с большевизмом. Награжден тремя рыцарскими крестами, двумя солдатскими крестами, медалью за кавказский поход и за победу в Крыму.
Густав Либо не знает своей истории. Он предан идеям великого фюрера, справедливо полагая, что сирота в любой другой стране мира, где господствует еврейская плутократия, большевизм или империализм, обречен на уничтожение, и только в нашем рейхе он стал офицером СС, защитником нации, героем, о котором знает народ.
Более убежденного борца за идеалы национал-социализма, чем Густав Либо, не только мы, сотрудники Краковского управления, но и коллеги из управления кадров центра не могли бы назвать из плеяды молодых людей, предложенных армейскими инстанциями в качестве кандидатов на выполнение Вашего специального задания по уничтожению очагов славянской культуры.
Прилагая фотографические карточки Либенштейна и Либо, сообщаю их адреса:
1. Либенштейн — Краков, улица Святого Павла, дом 6, частная квартира Гуго Грасса.
2. Либо — Краков, улица Альфреда Розенберга, дом 42, квартира 4.
Начальник Краковского управления имперской безопасности обергруппенфюрер СС И. Крюгер.
29.7.1944».
С этим документом в кармане фон Штирлиц шел по вечернему Кракову на встречу с сыном. Он был в липком поту. Он так никогда не волновался, никогда, с той минуты, когда он уходил с белыми пароходами из Владивостока.
Вечер был багряным, во всем были тишина и спокойствие. Встречные патрули — он был в форме — вытягивались перед ним по стойке «смирно» и мимо проходили гусиным, длинным шагом.
Увидев Колю, он весь сжался и чуть не побежал ему навстречу, но сдержал себя, заложил руки за спину и, повернувшись, медленно пошел к массивному «майбаху», который он взял у шефа краковского гестапо, чтобы посмотреть окрестности города без шофера, совсем одному.
Сеанс
Когда Аня села возле радиста, Берг вышел из комнаты, взглядом поманив за собой Швальба.
— Слушайте, — сказал он, — я волнуюсь, ей-богу. У вас нет водки?
— Сейчас я пошлю.
— Да, да, пошлите, — попросил Берг, — выпить надо в обоих случаях: если она передаст то, что мы для нее зашифровали, и даже в том случае, если она устроит истерику.
Швальб спустился в дежурку и сказал унтер-офицеру, который сидел возле телефонов:
— Отправьте кого-нибудь в офицерский клуб, пусть принесут водки и чего-нибудь занятного к ужину.
— Слушаюсь.
— И обязательно чего-нибудь солененького.
— Обязательно.
— И пусть достанут пива.
— Я постараюсь.
— Да, если русская попросится в туалет, отведите ее сами на улицу, в зеленый умывальник.
— Ясно.
— Будьте с ней вежливы.
— Конечно.
— Чем вы ее кормили сейчас?
— Солдатским ужином.
— Хорошо.
Берг стоял наверху и тихо ликовал: Швальб себя угробил. Если побег русской удастся, тогда при опросе всех здешних солдат-радистов, унтер-офицеров и офицеров этот дежурный даст показания о том, что Швальб, именно Швальб, и никто другой, кроме Швальба, дал указание принести водки. И что именно Швальб велел отвести русскую в солдатский умывальник на улице возле забора.
«Гвозди из досок я вытащу в тот момент, когда она будет заканчивать сеанс. Хотя, нет... Видимо, нельзя. Рано. А может быть, как раз? Потому что, если она сразу попросится в умывальник и там все будет забито, она может решить, что я с ней играл. Именно сейчас я должен сделать это. Уже темнеет, никто не заметит, что гвозди вытащены. Ночью трудно отличить на дереве черную дырочку от заржавевшей шляпки гвоздя. Да, пожалуй, сейчас. А когда я поведу ее после сеанса к ней в закуток, я предупрежу, чтобы она уходила ночью, уже после ужина, но, главное, после того, как я уеду. А может быть, вообще сегодня рано? Может быть, дня через три? Опасно. Что, если он передумает или посоветуется с шефом и решит закрыть ей свободное передвижение по двору и заставит внести ей парашу в комнату — на общих основаниях? Они ж могут обнаглеть после первого сеанса: они решат, что она уже целиком в их руках. Да. Сейчас. Только сейчас», — решил Берг, и, когда Швальб вернулся, он сказал:
— Через пять минут начало. Идите за ней.
Он дождался, пока Швальб скрылся в темноте, и быстро вышел из парадного. Было темно. Берг легко и быстро пошел в маленький зеленый умывальник, спрятав в кармане клещи...

Аня вся оцепенела, услышав далекие позывные Бородина. Перед ней на столе лежала радиограмма, которую она сейчас, на глазах у трех немцев, должна передать Бородину. Она должна передать длинные колонки лжи: про передвижение несуществующих дивизий, про строительство мифических аэродромов, про смену танковых полков, расположенных в прифронтовой полосе, про то, что сюда направляется танковая дивизия СС, про то, что они ждут еще людей из центра для развертывания работы.
Не нужно быть большим военачальником — достаточно быть простым разведчиком, чтобы оценить всю важность этих сообщений. Наверняка сегодня же ночью это дезинформационное сообщение, составленное фашистами, уйдет в Ставку Верховного Главнокомандования: если в прифронтовой полосе советскими разведчиками собраны такие важные данные, то, видимо, именно здесь, именно на этом фронте, Гитлер замышляет что-то важное. Если полным ходом в лесах строятся по ночам аэродромы, если сюда подтягиваются новые части танковых дивизий СС, если на передовые позиции двигаются свежие части из резерва ставки Гитлера, то непременно именно на этом участке тысячекилометрового фронта следует ждать возможного контрнаступления. Значит, если эта шифровка будет подтверждена — а черт их, немцев, знает, какие они еще хитрости могут придумать, чтобы подтвердить эту свою «дезу», — тогда, возможно, наши части будут переброшены с другого участка фронта именно сюда, и на ослабленном участке фашисты подготовят свой настоящий удар.
Аня думала обо всем этом, искренне полагая, что сразу после этой ее шифровки Бородин доложит начальнику штаба фронта, тот разбудит бритоголового, громадного командующего; маршал, в свою очередь, немедленно позвонит в Ставку, и назавтра уже сюда против несуществующих танковых дивизий СС и новых аэродромов будут переброшены наши подкрепления и, таким образом, оголен тот участок громадного фронта, который фашисты выбрали для удара.
В комнату вошел Берг, внимательно поглядел на Аню, и — странное дело — ей захотелось, чтобы он посмотрел на нее не так холодно и пренебрежительно, но ободряюще: «Мол, ничего, ничего; ты уйдешь и передашь своим, что это все фальшивка, а потом я встречусь с твоими друзьями и стану помогать им, а за одну—две ночи ничего не случится, не думай».
— Готово? — спросил Берг. — Они там ждут.
Аня сразу же представила Бородина, который, верно, пришел к радистам, потому что волнуется: сколько дней Вихрь молчит, что стряслось? Аня представила себе, как он обрадуется, услыхав ее в эфире, как он поглядит на капитана Высоковского, как тот цыкнет сквозь зубы — когда капитан восторгался чем-то, он обязательно цыкал сквозь зубы и опускал уголки рта вниз, словно обиженный ребенок. Она представила себе, как Бородин, поставив ногу на табуретку, упрется локтем в колено, закурит и будет внимательно слушать, что ему читают радисты.
— Ну, ну, — сказал Берг, — мы теряем время.
Он хотел еще сказать ей, что он слушал ее центр каждый день, и каждый день те, за линией фронта, прибавляли к тому времени, пока они торчали в эфире, то полминуты, а то и целую минуту — так они ее ждали.
«Сейчас она расчувствуется, — подумал Берг. — Хорошо, что я вовремя спохватился. Нет людей более сентиментальных, чем разведчики, заброшенные в тыл к противнику, особенно после провала».
Берг чуть кивнул Ане головой, выбрав тот миг, когда Швальб отошел за пепельницей. Он кивнул Ане головой и на мгновение прикрыл глаза.
Аня начала отстукивать текст.
И чем дальше — с отчаянной яростью — она отстукивала эти цифры, тем большая в ней поднималась волна удушающей гадливости к себе самой.
Она передала весь текст и задержалась при подписи «Аня» — на случай провала было оговорено «Маня». Швальб положил ей руку на плечо и в равной мере неожиданно и для Берга и для девушки сказал по-русски:
— Не вздумайте шутить, Анечка.

В маленькой каминной стол был сервирован на два лица. Берг сидел спиной к пылающему камину — ночи были холодны тем особым августовским холодом, который сопутствует жарким дням в отрогах гор. По лицу Швальба метались белые блики — то острые, то длинные. Они уже много выпили. Берг после водки бледнел, под глазами у него залегали сиреневые пятна, а Швальб, наоборот, раскраснелся, движения его сделались несуразно быстрыми, и свою берлинскую речь он перемежал русскими фразами.
— Я, как никогда раньше, верю в нашу победу, — говорил он, — как никогда раньше! Япония, Южная Америка — Хуан Перон в Аргентине сильный парень, он поведет за собой всю Южную Америку, помяните мое слово, — Испания, Португалия, вся Европа стиснута нашими союзниками, которые еще не вошли в борьбу, но которые вот-вот войдут в нее. Вы думаете, почему до сих пор не поднялась Ирландия? Не потому, что там ничего не готово! Нет! Рано! Еще рано! Я понимаю фюрера: пусть они все зарвутся, пусть они понюхают успех. Они не могут пока еще даже представить себе, что у них в тылу. Это не монолит, как у нас, а весенний лед, разъеденный водой. Фюрер приурочит массированный удар, когда в подземельях рейха будет закончена работа над новым сверхсекретным оружием. Этот массированный удар опрокинет Запад, поставит его на колени, а тогда нам ясно, что делать дальше. Нам ясно, что делать дальше, — уверенно повторил Швальб.
— Я радуюсь, глядя на вас, — сказал Берг, — меня восторгает ваш великолепный оптимизм. Если бы мне сейчас не ехать к шефу, я бы выпил еще водки.
— Поезжайте завтра. Все равно вы приедете со щитом.
— Во-первых, не я, а мы приедем со щитом. Я никогда не отделяю себя от тех коллег, вместе с которыми провожу операции, а во-вторых...
Швальб захохотал:
— Значит, вы не отделяете себя и от вашего друга Канариса?!
— Вы, по-видимому, перебрали, — сказал Берг и поднялся из-за стола, почувствовав, что сама судьба помогает ему немедленно уехать. — Вам лучше проспаться, Швальб.
— Я пошутил, полковник...
— Так шутят болваны.
— Что, что?!
Берг поднялся из-за стола и сказал:
— Честь имею.
Швальб что-то кричал ему вслед, но Берг не обернулся: он зашел к радистам, взял папку с радиограммой, спустился во двор, сел в автомобиль и уехал.
Все дальнейшее подтвердило его оценку характера и темперамента Швальба: тот действительно вызвал дежурного унтера, после того, как дососал бутылку, и сказал:
— Я вернусь часа через два. Я — к девочкам.
Аня постучала в дверь. Когда унтер отпер дверь, она сказала:
— Я должна поговорить с оберстом Бергом.
— Ду-ду, — унтер посигналил голосом, изображая автомобильный гудок. — Нет. Уехаль.
Аня походила по комнате, а потом снова постучала в дверь и сказала:
— Туалет. В туалет хочу. Ферштейст? Помыться...
Унтер кивнул головой и повел Аню в зеленую дощатую будку. Она закрылась там, а он, как ему было приказано Швальбом, остался стеречь ее.
«Моя Лотта всегда запирается в ванной на полчаса, — думал он, расхаживая по песчаной дорожке. — Они мне велели обходиться с этой девкой заботливо. Интересно, какую мне посылку отправить отсюда Лотте? Здесь хорошие, толстые, вязаные чулки. Горцы вообще умеют делать теплые вещи, без них в горах пропадешь. У всех горцев худые ноги, как палки. А у горянок, наоборот, сильные, стройные ноги. Почему здесь такие холодные ночи? Роса падает, как поздней осенью. Хотя в Веймаре тоже холодно по ночам в августе... Интересно, а о чем я думаю в промежутках, когда ни о чем не думаю? Нет, сейчас тоже думаю про то, что бывает, когда ни о чем не думаю. Давно я не ходил за грибами. Гешке на прошлой неделе собрал два ведра грибов. Их можно засушить и отправить домой. Грибной супик зимой — что может быть прекраснее! Черт, а ведь надо поужинать. Сейчас я отведу ее в комнату, а сам поужинаю. Надо будет взять то, что осталось в каминной. Там у них наверняка остались вкусные вещи. Им принесли жареную баранину, кровяную колбасу с чесноком и сыр. Почему эти горцы кладут в колбасу столько чесноку?»
— Пани! — крикнул унтер. — Поскорее, пани!
И пошел по дорожке в обратную сторону.

Шеф гестапо сказал:
— Мой дорогой Берг, не обращайте на него внимания. Эта история не стоит выеденного яйца. Я, со своей стороны, заставлю его принести вам публичное извинение. Все это ерунда в сравнении с той победой, которую мы с вами одержали в единоборстве с русской радисткой. Я немедля отправляю донесение в Берлин.
— Надеюсь, вы понимаете, почему я так щепетилен к этой пьяной шутке? — сказал Берг.
— Почему пьяной?
— Он был пьян, сильно пьян.
— Погодите, погодите, он был пьян?
— Да. Мы с ним ужинали, и он так много пил, что немудрено вообще было наговорить бог знает что.
— Хорошо. Он будет наказан, не омрачайте нашу общую радость глупостью пьяницы, который не умеет себя вести.
В это время зазвонил телефон. Шеф гестапо сказал:
— Простите, полковник.
Снял трубку. По тому, как он слушал то, что ему говорили, Берг понял: русская ушла. Он не ошибся. Шеф гестапо закричал:
— Где Швальб? Что? Немедленно найти его! Объявите тревогу! Поднимите войска! Прочешите все окрест! Перепились, паршивые болваны! Тупицы!
И пока шеф гестапо орал по телефону, Берг думал: «Конечно, самое страшное, если ее схватят сегодня или завтра, пока она не нашла своих. Они — а она непременно попадет в гестапо — выпотрошат ее. И тогда? Хотя что? Ничего. Они сами санкционировали мою к ней вербовку. Только одно: она может показать, что гвозди были выдернуты. Почему это должен был делать именно я? У кого шевельнется такая мысль? Нельзя начинать дело, заранее решив, что оно проиграно. Больше юмора. И так и эдак — все плохо. А пока хорошо. Сейчас уеду к себе и по-настоящему выпью, а потом лягу спать и буду спать до девяти часов».
Шеф гестапо положил трубку и сказал:
— Вы все поняли?
— Пропал Швальб?
— Плевал я на него! Ушла ваша девка!
Берг вскочил со стула.
— Это невозможно, — сказал он. — Это какая-то путаница.
— Ах, перестаньте вы болтать про путаницу! Ушла! Из умывальника! Ясно вам?!
— Нет, — твердо сказал Берг. — Я в это не верю. Швальб сам проверял этот умывальник перед тем, как велел водить ее туда. Пусть они срочно проверят: девка могла пойти на зверское самоубийство.
— Что?
— Да, да! Пусть посмотрят!
— Полковник! Полковник, вы что, смеетесь?! Там доски, оказывается, были без гвоздей! Она ушла в горы!
Шеф гестапо включил селектор и сказал:
— Быстренько отправьте на радиоцентр группу проводников с собаками. С хорошими собаками. Как только найдут девку — немедленно ко мне. Вся эта история делается занятной, а?
— Более чем занятной, — сказал Берг. — Я думал ехать отдыхать, но теперь мне ясно, что я буду с вами до окончательного исхода поисков.
— Спасибо, — сказал шеф гестапо, — это очень любезно с вашей стороны. Сейчас я попрошу, чтобы нам принесли крепкого кофе.

...Продираясь сквозь кустарник, Аня думала: «Не пойду я в горы. Я здесь ничего не знаю. С собаками возьмут, ручьи пересохли. Надо выходить на дорогу. Была не была!»
Бегала она хорошо, поэтому еще до того, как охранники в радиоцентре врубили прожектора и подняли пальбу — немцы до патронов не жадные, а эффекты любят, — Аня уже была возле шоссе. Она решила бежать через кустарники, вдоль шоссе к Рыбне и, если получится, остановить машину, причем желательно военную; те проходят сквозь патрули без остановки.
И первая же проходившая с синими подслеповатыми фарами рычащая немецкая грузовая машина тормознула, когда Аня подняла руку. Дверца распахнулась, и девушка забралась в теплую кабину, где пахло табаком и затхлым хлебом.
— А, паненка, — сказал шофер, — вохин геест ду?
— Дорт, — сказала Аня, махнув перед собой рукой, — нах Краков.
Шофер обрадовался, решив, что она понимает немецкий, и быстро заговорил, поглядывая искоса на Аню.
— Их не ферштее, — сказала Аня, — нур вених.
Шофер засмеялся, достал из-под черного солнцезащитного козырька сигарету, ловко бросил ее себе в рот, так же ловко одной рукой прикурил, выбросил спичку в окно, потом перехватил руль левой рукой, а правую положил Ане на ногу.
«Ну вот, — подумала Аня. — Начинается. Сейчас полезет. Сколько мы отъехали? Километров пять. Собаки меня теперь не возьмут. Если будет лезть — надо бежать».
Она оглядела шофера.
«Пожилой, — подумала Аня, — с этим справлюсь».
Немец снова что-то быстро залепетал, придвинул к себе Аню и начал притормаживать. Навстречу им по шоссе пронеслись три машины. Резануло глаза острым синим цветом — у машин, верно, были открытые синие фары, а не щелки, как у военных грузовиков, которые боялись бомбежки.
«Наверное, за мной, — подумала Аня. — Хотя еще рано. А может быть, у них где-нибудь поблизости гарнизон, они оттуда подняли караул, чтобы прочесать лес».
Шофер выключил свет, повернул к себе Аню и начал быстрыми, холодными пальцами расстегивать пуговицы на ее кофточке. Аня прижалась к немцу, обняла его голову и шепнула:
— Айн момент, битте.
— Гут, — ответил немец, — абер шнеллер.
«Жакет брать нельзя, — быстро решила Аня, — сразу заподозрит. Черт с ним, с жакетом». Она подвинула немцу свой жакетик и показала глазами, чтобы он повесил его на крючок, рядом со своим кителем. Немец кивнул головой и обернулся, чтобы повесить ее жакет. В это время Аня открыла дверь и выскочила из кабины. Перемахнув через кювет, она оказалась в лесу. Немец что-то кричал ей вслед. Чем дальше она бежала, тем тише становился его голос. А потом и вовсе пропал.

Под утро шефу гестапо доложили, что лес и горы вокруг были прочесаны со всей тщательностью, собаки взяли след русской разведчицы, но возле шоссе след оборвался, и все дальнейшие поиски ничего не дали.
Патрули на шоссе, предупрежденные гестапо еще с ночи, проверяли каждую машину, включая военные. Но русской ни в одной машине не было.

Вечером следующего дня Аня была у Палека. Через час за ней пришел Седой. В этот же день ее отвели к Вихрю. Она бросилась к нему, повисла у него на шее, и он гладил ее голову и целовал ее лицо, а она никак не могла сдержаться и плакала навзрыд — так что лопатки ходуном ходили, и эти маленькие, словно крылышки, лопатки заставляли сжиматься сердце Вихря мучительной жалостью.

«Рейхсфюрер СС.
№ 56(37)63.
Экз. № 9.
Полевой командный пункт.
1 августа 1944 г.
Совершенно секретно.
Высшему руководителю СС и полиции на Востоке обергруппенфюреру СС Крюгеру. Краков.

Обстановка такова, что лишь трезвая и серьезная оценка всех компонентов, определяющих специфику момента, переживаемого Рейхом, может помочь выработать верный курс на будущее.
Возрождение из пепла — есть высшая форма возрождения. Я пишу это Вам не столько для того, чтобы успокаивать преамбулой, сколько для того, чтобы лишний раз подчеркнуть всю серьезность настоящего положения.
Хотя общее направление событий развивается — и это совершенно очевидно для всякого человека, обладающего даром видеть, — в нашу пользу, хотя я никогда еще так глубоко не был уверен в окончательной победе нашего великого дела, тем не менее в свете совместных большевистско-западных акций нам следует продумать все возможные исходы, как бы горьки они ни казались с первого взгляда.
Поэтому Вам надлежит в соответствии с прилагаемым планом провести всю работу, предписанную Вам, но таким образом, чтобы эта работа ни в коей мере не сказалась на духе и патриотической устремленности офицеров и солдат СС.
Все детальные рекомендации и предписания Вы сможете соответствующим образом прокомментировать, исходя из той конкретной обстановки, в которой Вам приходится исполнять свой долг.
Суть же подготовляемого сводится к следующему: все кадры СС должны быть преобразованы таким образом, чтобы в случае поражения СС осталась карающей жизнедеятельной организацией, которая несет в себе залог грядущего возрождения из пепла непобедимых идей национал-социализма.
Первая стадия задуманного мероприятия заключается в том, чтобы уже сейчас разделить всю территорию Рейха на округа и районы военного значения. Офицерский состав СС сразу же после директивы из моего Полевого Штаба должен получить от Вас указание, в который округ или район ему надлежит отправиться. Там офицер СС обязан внедриться, занять легальное положение, отличающееся лояльностью по отношению к новому режиму; причем желательно, чтобы это внедрение проходило в промышленных центрах, то есть там, где особо сильна прослойка организованных рабочих, преданных идеалам национал-социализма. Офицеры СС обязаны затем через добровольную и случайную агентуру обеспечить постепенный учет всех командиров СС, а затем, после проведенной подготовительной работы, весь офицерский состав данного округа или района объединяется в нейтральное землячество или товарищество.
Вторая стадия работы, которая должна быть проведена по прошествии четырех-пяти лет, заключается в том, чтобы офицеры СС провели учет всех унтер-офицеров и солдат СС. После этого начинается третья стадия, которая отмечается прощупыванием контактов с политическими организациями, а затем, при посредстве такого рода контактов, следует впрямую приступить к решению проблемы проблем — к созданию новых воинских формирований.
Если учесть, что в процентном отношении состав войск СС распределяется таким образом, что более трех четвертей кадровых бойцов являются людьми восемнадцати — тридцатипятилетнего возраста, то через десять лет мы будем иметь формирования СС, вошедшие в пору творческой, партийной и организационной зрелости.
По понятным соображениям, этот документ является документом государственной важности и подлежит немедленному уничтожению сразу же после того, как Вами будет проведена первая, организационная фаза работы.
Хайль Гитлер!
Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер».
Не будь фон Штирлица в Кракове, не взаимодействуй он в своей работе — как доверенное лицо шефа разведки СС Шелленберга — с высшим руководителем гестапо на Востоке, ему бы, конечно, не удалось познакомиться с этим документом, потому что план этот составлялся Гиммлером единолично и через аппарат СС и гестапо не проходил.
Отец и сын
Исаев остался еще на три дня в Кракове. Он каждое утро и каждый вечер вызывал к себе в номер парикмахера Андрюшу Гришанчикова, который обслуживал офицерский корпус. Этому предшествовала определенная комбинация: он зашел в ту офицерскую парикмахерскую, где работал Коля; офицеры поднялись, он знаком позволил им сидеть, сам опустился в кресло возле окна и углубился в чтение газеты.
— Прошу, — сказал Коля, — прошу вас, господин оберштурмбанфюрер.
Исаев сел в кресло и закрыл глаза. Он ощущал на своем лице руки сына, и на сердце у него было тревожно, сладостно и больно.
— Где вы так хорошо выучились своему ремеслу?
— В Минске, господин оберштурмбанфюрер.
— Судя по выговору, вы берлинец?
Коля долго молчал, понимая, что к их разговору прислушиваются офицеры, уступившие эсэсовцу свою очередь.
— Я русский.
Исаев открыл глаза и внимательно поглядел на сына. Хмыкнул и сказал:
— Занятно. Мне приходилось допрашивать русских, но стричься у них ни разу.
— Я лояльный русский.
— Похвально.
— Мне приятно, что вы оказываете мне доверие.
— Массаж, пожалуйста.
Исаев снова закрыл глаза, потому что руки сына, руки его сына гладили лицо, трогали веки, осторожно прикасались к носу, приглаживали морщинистые виски, скользили по гладкому, выпуклому, сильному лбу.
— Немного одеколона?
— Нет. Спасибо, — ответил Исаев, по-прежнему не открывая глаз. — Если бы не мои коллеги, ожидающие своей очереди к великолепному мастеру, я бы попросил сделать массаж еще раз.
— О, пожалуйста, — сказал танкист-офицер.
— Господин оберштурмбанфюрер, прошу вас, — сказал офицер люфтваффе.
— Спасибо, друзья, — ответил Исаев. — Я не смею злоупотреблять вашим терпением. А вы... Как вас?
— Гришанчиков. Андрей Гришанчиков...
— Так вот, Андрэ, прошу вас приходить ко мне в двадцать седьмой номер Французского отеля каждый день — к семи на утренний массаж и к девяти на массаж лица вечерний.
Он снова обернулся к офицерам.
— Во время нудной служебной командировки обязательно следует совмещать приятное с полезным.
Те угодливо посмеялись, а может быть, им это действительно показалось смешным: истеризм чинопочитания порой становится второй душой, и тогда все сказанное высшим офицером СС просто, с улыбкой кажется поразительно смешным.

Когда на следующий день Коля пришел к отцу, тот запер дверь и сразу же включил приемник, настроенный на громкую музыку. Поставил будильник — через десять минут массаж должен быть окончен. Сначала они говорили тихо, очень быстро, перебивая друг друга; они толком не отвечали друг другу; потом Исаев замолчал, взял руки сына в свои, начал гладить их, как тогда, в двадцать втором он гладил прекрасные Сашенькины руки.
Берг на встречу пришел один: Коля, Степан, группа Седого и Вихрь установили это со всей точностью. Степан передал Бергу задание. Он попросил его дать эти сведения завтра. Он попросил его об этом, потому что Исаев торопился в Берлин, а без его перепроверки тех данных, которые должен был передать полковник, дальнейшая его разработка оказалась бы невозможной и слишком рискованной.
Берг принес те данные, которые просил Богданов. Во время вечернего массажа Коля передал их фон Штирлицу. Данные были абсолютно точными. Это было должностным преступлением полковника Берга, за это он был бы немедленно расстрелян, узнай об этом гестапо.
Фон Штирлиц рассуждал таким образом, что если бы Берг вел двойную игру, стремясь внедриться в ряды русских разведчиков, связанных с польским подпольем, то и в этом случае он не мог бы передать им — даже в порядке «первоначального взноса» — такие исчерпывающе правдивые сведения о штабе группы армий «А».
В разговоре с шефом гестапо фон Штирлиц между прочим, очень легко, без всякого нажима спросил о контактах с фронтовой военной разведкой группы армий «А».
— Э, — махнул рукой шеф гестапо, — они держатся только старыми связями со ставкой. Я бессилен в этом сражении бюрократических группировок. Если бы Кейтель не был почетным членом партии, право, мне было бы легче. А так меня держат за фалды. Личные связи, личные связи — как они вредят нашему делу...
— Я не могу быть вам ни в чем полезным конкретно? — спросил фон Штирлиц.
— Благодарю вас, нет. Нас губит либерализм. Фюрер излишне мягок по отношению к тем, кто посмел поднять руку на его жизнь.
— А что нам делать? Армия есть армия. Из-за сотни подлецов нельзя терять веру в массу офицеров и генералов, преданных идеалам фюрера. Подозрительность — это в конечном счете та ржавчина, которая разъедает государство внутри.
Шеф не называл фамилий, фон Штирлиц не имел права настаивать. Он должен был ежеминутно и ежесекундно отдавать себе отчет: провались он — и тогда следом за его провалом потянется громадная цепочка. Возьмут всех тех, чьи имена он произносил в беседах, телефонных разговорах, личных письмах и деловых бумагах.
Но тем не менее, судя по тому скептицизму, с которым гестаповец отозвался обо всех представителях военной разведки, Исаев сделал для себя определенные выводы. Эти выводы говорили о том, что Берг скорее всего действительно ищет контактов с нами, поняв неизбежность краха, либо на крайний случай затевает операцию на свой страх и риск. Если правильно это последнее предположение Исаева, тогда, думал он, можно будет таким образом «прижать» полковника, что он станет работать на нас воистину: как это сделать, Исаев знал великолепно, и он рассказал методы такого «прижима» сыну.
Но после того, как Берг передал все данные о штабе группы армий «А», Исаев решил, что полковник играет ва-банк. И он сказал сыну:
— Саня, берегите этого агента — это громадная ваша удача.
Он дал ему адрес радиоцентра танковой дивизии, который стоял почти без охраны на окраине Кракова.
— Возьмете два аппарата, — сказал он, — с одним уйдете к партизанам, свяжетесь с центром моими позывными, ты запомнил? Оттуда пришлют самолет, чтобы забрать ФАУ, эту игрушку, которая не взорвалась. Это огромнейшей важности задача. Второй оставьте у себя и не торчите в эфире по часу: запеленгуют.

Он улетал в Берлин ранним утром. Коля пришел к отцу — делать последний массаж. А в номере сидел шеф гестапо: он приехал проводить человека из Берлина.
Шеф долго наблюдал за тем, как русский массировал лицо фон Штирлица, а потом сказал:
— Черт возьми, я даже ощущаю, как это приятно. Где вы нашли этого типа?
— Он говорит по-немецки, — ответил фон Штирлиц.
— Парень, — сказал шеф гестапо, — было бы неплохо, если бы ты помял и меня.
— С радостью.
— Относитесь к нему хорошо, — сказал фон Штирлиц, — я его, возможно, заберу в Берлин: такого массажиста я встречаю впервые.
Фон Штирлиц бросил на стол деньги. Коля услужливо спрятал их в карман и, кланяясь, вышел из номера.
Спускаясь к машине, фон Штирлиц увидел сына: тот стоял в толпе стариков возле костела и неотрывно смотрел на него, весь белый от волнения — только красные пятна на скулах...

Назавтра боевая группа во главе со Степаном Богдановым совершила налет на радиоцентр танковой дивизии. В перестрелке погибло трое русских и два немца из охраны. Радиоаппаратура была доставлена на конспиративную квартиру к Седому. Отсюда Степан и трое его людей ушли вместе с начальником штаба партизан в отроги Татр, где партизаны «Сокола» прятали ФАУ.
Второй аппарат был оборудован в машине Аппеля. Под вечер Аппель повел свою машину — со специальным ночным пропуском — по шоссе, что вело к Закопане. Аня передавала Бородину об аресте, о Берге, о своей дезинформационной радиограмме, о гестаповцах, выделенных для уничтожения города, о плане Гиммлера, — она передавала все это, торопясь, кусая от волнения губы.
А потом она передала трехзначные, непонятные ей цифры, которые вписал Коля: это было сообщение от фон Штирлица по поводу ФАУ. Аня откинулась на спинку сиденья и стала ждать ответа. Но Бородин сразу отвечать не стал: он перенес ответный сеанс на завтра.
Градиента веры
Сообщения, переданные Аней, ошеломили Бородина. Он несколько раз перечитал донесение, потом взял чистый листок бумаги и написал, пронумеровав полученные данные:
1. Аня была арестована.
2. Полковник Берг, арестовавший ее, предложил свои услуги в работе против гитлеровцев.
3. Аня передала дезинформацию, которая ушла в центр как особо важная.
4. Группа Вихря вступила в контакт с Бергом.
5. Берг вручил данные о личном составе штаба группы армий «А». (Если это не деза, — значит, это очень важные данные).
6. Вихрь передал сверхсекретные данные о плане Гиммлера по переводу в подполье частей СС (офицерский корпус и солдаты). (В силу своей стилевой правдоподобности это похоже на сверхтонкую дезу. Я не верю. Хотя, с другой стороны, кого этим им дезинформировать? Или в запасе иной план ухода в подполье? Возможно.)
7. Вихрь передал фамилии офицеров СС, ответственных за уничтожение Кракова. (Как возможно получить такие материалы?)
8. Вихрь передал данные об инженер-полковнике Краухе, авторе плана уничтожения Кракова, маршруты его поездок.
9. Вихрь передал данные о линии оборонительного вала по Одеру, являющиеся также совершенно секретными.
10. Вихрь передал данные о передвижениях партизанских соединений.
11. Переданы данные о семи диверсиях на железнодорожной ветке, обслуживающей оборонительный вал, совершенных боевой группой Степана Богданова.
12. Вихрь передал спецдонесение в центр. Генштаб его принял, сообщений оттуда не поступило.
Бородин совершенно ясно отдавал себе отчет в том, что сразу же после того, как он доложит об аресте Ани и о том, что она установила контакт с фашистским контрразведчиком Бергом, да еще контрразведчиком такого класса, как полковник, — вся деятельность группы Вихря будет поставлена под серьезнейшее подозрение.
«Конечно, именно этого не простят. Этого не поймут. Мой Кобцов мыслит прямолинейно: сидела у фашистов? Сидела. Другие патриоты честно смерть принимают, а ты пошла на сделку с фашистами? Пошла. Передала в центр дезу? Передала. Предательство? Предательство. Следовательно, вызвать сюда. Война, времени нет чикаться, нюансики анализировать. Победим — разберемся. А если она все это делала для нас? Ну, это еще доказывать надо».
Бородин отчеркнул красным карандашом все остальные пункты, вынесенные им на бумагу. Последний пункт — донесение в Генштаб, — он подчеркнул еще и синим карандашом.
«Видимо, спасти девчушку может ответ из Генерального штаба, — думал Бородин. — Если они оттуда позвонят по ВЧ и скажут, что группа Вихря помогла в операции, на которую Москва пошла в связи с тем немцем, что прилетал в Краков из Берлина, тогда картина изменится. Если сейчас идти к Кобцову, — поставлю под удар не только ее одну, но всех их там...»
В кабинет заглянул капитан Высоковский и, присев к столу, начал тщательно причесываться, помогая себе рукой, — он приглаживал ладонью свои блестящие, чуть вьющиеся волосы.
— Это некрасиво, Леня, — сказал Бородин, — мужчина должен причесываться в туалете. Вы охорашиваетесь, словно барышня в фойе театра.
— Я как-то об этом не думал.
— Зря. Это не мешает — изредка подумать.
— Вы на меня так сердитесь из-за этой радиограммы? — улыбнулся Высоковский. — Ей-богу, я ни в чем не виноват. Она крепкая девушка, я не понимаю, в чем дело...
— А может, никакого дела и нет вовсе? Больно мы до очевидных дел зоркие. Не верю я, знаете ли, очевидностям всякого рода.
— Вы уже передали ее донесение Кобцову?
— Спать хочется до смерти. Погода, верно, будет меняться.
— Осень... Будь она неладна.
— Не любите осень?
— Ненавижу.
— Отчего так?
— Купаться нельзя.
— Обожаю осень. Для меня, знаете ли, поздней осенью начинается весна. Именно поздней осенью. И, наоборот, осень, зима, Новый год с его грустью у меня начинаются в марте, ранней весной, когда в лесу ручьи журчат, снег тает.
— Что-то не понимаю.
— Это, наверно, старость. В старости уже все известно, предвидения мучат, наперед знаешь: что, откуда, почем и кому.
— Москва еще не отвечала?
— А она не обязана нам отвечать. И на запрос, боюсь, не ответят. Еще цыкнут: «Не суйте нос не в свои дела».
— С полковником Кобцовым вы уже посоветовались?
— Самое паршивое дело, — продолжал задумчиво Бородин, словно не слыша вопроса капитана, — так это совать нос в чужие дела. Как считаете, а? Кстати, пирамидона у вас нету?
— Аспирин есть.
Бородин пощупал лоб.
— Да нет, аспирин мне, знаете ли, ни к чему.
Высоковский понял: старик обеспокоен. Поэтому он стал думать, как бы ему поизящней уйти.
— Да, вы Кобцову передали данные на Степана Богданова и других?
— Передал.
— Что он ответил?
— Компрометирующих данных нет. Но нужна дополнительная проверка.
— Слушайте, — спросил Бородин, — а у вас нет желания слетать к ним, а? По радио не скоро разберешься... Если они действительно там эдакие дела заворачивают, — это ведь не шутка... Я тут связался с поляками и со штабом партизанского движения: надо получить подтверждения на эти самые богдановские диверсии. В Москву передали сообщение с фамилиями начальства из штаба армий «А»?
— Конечно.
— Как думаете, завтра ответят?
— Трудно сказать.
— Поэтому и спрашиваю, что трудно сказать, — хмыкнул Бородин, — иначе б молчал. Когда у вас неприятности, вы как: любите излиться или в себе?
— В себе не могу.
— Я тоже.
Высоковский сказал:
— Я про себя философствовать люблю. А если вслух, то сразу теряю нить.
«Осторожный парень, — подумал Бородин. — А понимает все, глаз у него цепкий».
— Ну, это понятно, — сказал Бородин, — бывает.
— Товарищ полковник, а когда лететь?
— Я спросил: нет ли у вас желания? Что касается лететь, то это вопрос будущего. Погодим, пооглядимся. А? Как считаете?
— Лететь, видимо, придется, — ответил Высоковский. — Иначе операцию всю можем профукать. Обидно.
— Про ту ее радиограмму, которая ушла в Москву, сообщил, что это липа?
— Не столь резко. Я сообщил, что этот материал по новым данным, переданным тем же Вихрем и Аней, оказался фальшивым, составленным врагом в целях дезинформации.
— Теперь спросите меня еще раз про Кобцова...
— Больше не буду.
— Зря. Просто я еще тогда не решил для себя, как следует поступить точно.
— Теперь?
— Теперь я решил подумать о том, когда посылать вас к Вихрю...
Высоковский тонко улыбнулся и спросил:
— Интересы дела требуют, чтобы здесь рядом с вами в штабе не оставалось свидетеля? О радиограмме ведь знаем только мы вдвоем...
Бородин поиграл бровями и ответил:
— Это вы ничего. В точку. Меня, знаете ли, до войны больше всего обижало, когда хорошее дело приходилось прикрывать обманом. Видимо, бюрократизм прилипает в первую голову к тем, кто с ним борется.
— Я готов уйти к Вихрю хоть завтра, — сказал Высоковский. — Думаю, на месте все будет видней.
— Срок мы с вами установим. Торопиться не надо. Разведчик должен торопиться только один раз...
— Когда именно?
— Вот полетите — на аэродроме шепну, — сказал Бородин. — Ладно. Давайте-ка составлять им радиограмму.
Высоковский взял перо и посмотрел на Бородина. Тот пожевал, вздохнул прерывисто, недоуменно пожал плечами и начал диктовать:
— «Выясните все данные на полковника Берга: год и место рождения, родственники, бывал ли в СССР, должность, места работы. Сообщите немедленно. Сразу после этого буду докладывать командованию. Бородин».
Высоковский отметил для себя, как хитро старик сформулировал радиограмму — он не давал никаких авансов и в то же время санкционировал продолжение работы группы, в которой радист был скомпрометирован с точки зрения установок Кобцова.
«Спросить его, — подумал Высоковский, — понимает ли он, как с ним поступят, случись что страшное в Кракове? Хотя, конечно, понимает. Оттого так и диктует. Но понимает ли он, что со мной будет так же, как и с ним? Видимо, понимает. Я был бы последней собакой, посчитай хоть на минуту, что Аня действительно могла стать фашистской потаскухой».
— Когда приезжает полковник Мельников? — спросил задумчиво Бородин.
Мельников был начальником Управления военной контрразведки. Он пять лет находился нелегалом в Германии, два года дрался с фашистами в Испании как боец в интернациональных бригадах. Бородин два года был помощником Мельникова по разведке в осажденном фашистами Мадриде. Сейчас Мельников лежал в госпитале — туберкулез. Тем не менее кто-то сказал, что на следующей неделе он вернется в штаб. С ним Бородин мог говорить, как с самим собой.
— Говорят, ему стало хуже, — ответил Высоковский. — Чекисты были у него позавчера, он кровью плюет.
— Вот что... Вызывайте машину. Едем к нему. По-моему, это — решение.
Ночной полет
Радиограмма, посланная Аней через Бородина в Центр, была немедленно доложена заместителю начальника Генерального штаба РККА.
В тот же день разведка Генштаба связалась с авиацией — необходимо было в течение ближайших же дней установить контакт с польскими партизанами отряда «Сокол» и разведчиками, откомандированными туда краковской группой «Вихрь». После этого шестерым разведчикам Генштаба с Львовского аэродрома надлежало вылететь на «Дугласе» в тыл к немцам, на заранее приготовленную партизанами площадку; взять на борт ФАУ и незамедлительно следовать в Москву.

От Пшиманского и Богданова:
«В квадрате 44, на выложенных полукругом кострах — восемь костров составляют полукруг, посредине треугольник — ждем вашего прилета каждую ночь, начиная с пятницы».
Из Львова спецгруппа Генштаба РККА — Пшиманскому и Богданову:
«Самолет прилетит в пятницу от 23 до 23.30».
От Пшиманского и Богданова:
«Просим перенести вылет с пятницы. Осенняя распутица испортила посадочную площадку. Прилетайте после воскресенья. Готовим запасную площадку с песчаным покрытием».
Из Львова в Москву:
«Пшиманский и Богданов сообщают, что из-за осенних дождей испортилась посадочная площадка. Готовят запасную с песчаным покрытием. Просят перенести вылет на следующую неделю. Ждем указаний».

Дежурный по Генеральному штабу позвонил в Ставку Верховного Главнокомандования.
Дежурный. Товарищ Горбачев, докладывает подполковник Савин из Генштаба. К нам пришла срочная радиограмма из Львова.
Горбачев. Давайте.
Дежурный. Группа «Ракета» просит указаний: посадочная полоса у партизан разъехалась из-за дождей. Считают, что сейчас рискованно садиться. Просят перенести полет на следующую неделю.
Горбачев. Я сейчас доложу.
Через десять минут полковник Горбачев позвонил в Генеральный штаб и сказал:
— Есть мнение, что откладывать полет нецелесообразно.
— Значит, передать приказ лететь?
— Я повторяю вам: есть мнение, что откладывать полет нецелесообразно...
— Ясно, товарищ Горбачев. До свидания.
— До свидания.

Указание из Москвы во Львов:
«Необходимо немедленно осуществить операцию «Ракета», не откладывая на воскресенье».
Из Львова Пшиманскому и Богданову:
«Просим сообщить, есть ли хоть какая-то возможность приземления».
От Пшиманского и Богданова:
«Площадка есть, но никакой гарантии дать не можем».
Из Львова:
«Вылетаем сегодня в условленное время».

Пшиманский и Богданов лежали на хворосте. От земли тянуло холодом — все шло к тому, что вот-вот ударят морозы. Небо было не по-ночному светлым, но звезды в нем были очень яркие — не голубые даже, а рельефно-зеленые.
— Спички есть? — спросил Богданов.
— Пожалуйста.
— У немцев хорошие спички.
— У них дрянные спички. Бумажные. Они пальцы жгут. Когда ж они подлетят?
— Должны сейчас.
— Через три часа будете у своих, — улыбнулся Пшиманский и в темноте даже не увидел, но ясно почувствовал, как улыбается русский.
— Не верится, — сказал Богданов.
— Постучите пальцами о дерево. Это наша верная примета.
— Дерева нет.
— Вы лежите на дереве.
— Постучал. Сбудется?
— Конечно.
— Тихо...
— Они?
— По-моему, да. Ну-ка, осветите часы.
— Сейчас.
— Они. Тютелька в тютельку. Это они.
Пшиманский поднялся с кучи хвороста, ударил себя прутиком по голенищу сапога и сказал:
— Зажигай!
Костры ушли в небо острыми языками белого пламени. Степан Богданов почувствовал, как внутри у него все затряслось: сейчас он погрузит эту акулу с маленькими крылышками и полетит со своими ребятами домой, а потом поедет к старику — хотя бы на день, а после вернется на фронт и не будет красться по ночным улицам, как вор, и не будет говорить с ребятами, то и дело оглядываясь по сторонам, и снова научится смеяться, и снова сможет мечтать про то, что будет, а не поедать себя тем, что было.
К Пшиманскому, нелепо размахивая руками, прискакал Юрек из разведки на взмыленном мерине без седла. Лицо его плясало. Сначала Богданов подумал, что это так играет на его лице пламя костров. Но потом он увидел, как трясутся острые колени парня, упершиеся в ребристые бока коня, и понял: что-то случилось.
— Слышите?! — шепотом прохрипел Юрек. — На шоссе танковая колонна идет.
Богданов услыхал глухое урчание: шоссе проходило в трех километрах отсюда — по укатанному проселку полчаса ходу, танкам — десять минут от силы.
Пшиманский замахал руками:
— Туши костры!
Но в это время над головой с ревом пронесся самолет — он шел на посадку.
— Нельзя! Нельзя же! — крикнул Богданов. — Они врежутся в землю!
— Туши костры! — снова крикнул Пшиманский, но уже тише. — Туши!
Но костры потушить не успели: откуда-то из темноты, протыкая ночь зеленым рылом, к кострам выруливал «Дуглас». Отворился люк, и на землю спрыгнул высоченный парень в комбинезоне.
— Привет, братцы, — сказал он в темноту, — еле плюхнулись...
— Тише... — сказал Пшиманский, хотя летчик говорил совсем тихо, и его едва было слышно из-за работающих моторов. — Тише. Немцы.
Разобранный ФАУ грузили в каком-то странном оцепенении, и все боялись прислушиваться, потому что самым страшным было бы сейчас услыхать рев танков и увидеть их здесь, на этой узенькой, размытой дождем посадочной площадке.
— Сколько отсюда? — спросил Богданова летчик.
— Километра три.
— Облава, что ль?
— Сами не знаем.
— Осторожней заносите, люк разорвет, братцы, — сказал летчик и что-то объяснил жестами тем пилотам, что прижались лицами к стеклу кабины.
— Сколько вас? — спросил Степан.
— Шестеро. Ты Богданов?
— Да.
— Сколько с тобой людей из краковской группы?
— Четверо.
— Это ничего. Я думал, больше — тогда не уместим.
ФАУ затолкали в фюзеляж, укрепили там проволокой, и летчик сказал:
— Ну, быстро, братцы. Прощайтесь — и айда.
Но прощаться никто ни с кем не успел: из лощины высветили фары — это шли танки, а за ними солдаты. Богданов поглядел на Пшиманского. Тот сказал:
— Запомни: Маршалковская, девять, квартира восемь. Маму зовут пани Мария.
И, передвинув автомат на грудь, он сказал:
— Лети.
А сам, пригнувшись, побежал вместе с остальными партизанами навстречу этим все приближавшимся фарам и все нараставшему реву танковых моторов.

Самолет развернулся и, стеклянно взревев моторами, начал разбегаться, поднимая черные комья мокрой грязи. Но чем дальше и натужней он разбегался, чем отчаянней все звенело и дзинькало в фюзеляже, тем очевиднее становилось и пилотам, замершим в кабине, и Богданову, уцепившемуся за проволоку, и его ребятам, которые катались по полу, что самолет не может оторваться — он шел в гору, колеса вязли в грязи, сил для взлета не было. Оставалось только одно — сбавить обороты, развернуть машину и пытаться взлететь в обратную сторону — под гору.
Но там шли танки и солдаты с фонариками.
Летчики развернули самолет, но он с места не двигался, потому что засело левое колесо, а моторы ревели обидчиво и зло, и все вокруг звенело отчаянием; через фюзеляж пробежал тот летчик, что спрыгнул на землю первым, распахнул люк, поглядел на колеса, выругался свирепым матом и побежал, грохоча сапогами, в кабину.
Степан поднялся, пошел следом за ним в кабину и, распахнув дверь, спросил:
— Противотанковые есть?
Один из пилотов обернулся, оглядел его внимательно и ответил:
— Три штуки в ящике. Вот здесь.
Степан взял длинные гранаты, вернулся к своим людям и сказал:
— Подталкивайте их, что ли... Я постараюсь тех придержать.
Он выскочил на мокрую, холодную землю и, виляя, побежал навстречу реву танковых моторов. Он бежал и кричал в темноту, пронизанную выстрелами:
— Давай назад, товарищи! К самолету! Толкнуть надо! Толкнуть!
Он все время кричал это одно слово, как заклинание, он кричал это тем, кто лежал в траве за пулеметом, тем, кто перебегал от дерева к дереву, и люди поворачивали назад, к самолету, а он бежал навстречу все приближающемуся реву моторов, он видел черные силуэты, которые, переваливаясь на ямах, упрямо ползли к посадочной полосе. Богданов опустился на колени и пополз навстречу танкам. Он очень боялся, что какая-нибудь шальная пуля возьмет его сейчас, пока он с гранатами, и тогда танки вылезут на посадочную полосу, и все будет кончено. Поэтому он полз, прижавшись к земле, а потом поднялся и швырнул гранату под танк. Рвануло, высверкнуло тугим черно-красным пламенем. Фонарики заметались, трескотня автоматов сделалась острой и беспрерывной. Второй танк продолжал ползти вперед. Степан оглянулся, но в темноте самолет ему не был виден, и он не знал, что самолет уже начал разбегаться, и он не слышал натужного рева его моторов, потому что прямо перед ним был второй танк, и вот еще минута, и он вылезет на полосу. Степан швырнул вторую гранату, но танк продолжал ползти вперед. Тогда Богданов закричал что-то жалобное, отчаянное и, прижав к себе длинное тело гранаты, ринулся наперерез к танку. И в самый последний свой миг он услышал за спиной визг моторов и понял, что самолет оторвался от земли, хотел отшвырнуть от себя гранату, но поскользнулся, упал, сжался, ощутил острый запах керосина, почувствовал рядом, близко, в метре, горячее тепло металла, а после что-то громадное сделалось белым, легким, большим, маленьким, красным, огненным. И — все.
Летчик вошел в кабину к своим товарищам и, сняв шлем, сказал:
— Нога у нас сломалась. Будем на брюхо садиться, передай во Львов. Как бы только эта штукенция не взорвалась. Дома взрываться обидно.
Наивность отчаяния
Осенью 1944 года, когда гитлеровская диктатура была зажата с двух сторон железными тисками союзников, катастрофа третьего рейха представлялась всем объективным наблюдателям неизбежной. Гитлер, наоборот, считал осень сорок четвертого года тем моментом, который положит начало новой эры — эры грядущей, неминуемой победы.
12 октября в ставке у Гитлера собрались Гудериан, Кейтель, Йодль, фон Рундштедт, Модель и Гиммлер. Дежурный офицер связи передавал сообщение с Западного фронта: союзные войска, прорвав немецкую оборону, ворвались на окраины Аахена.
Гитлер быстро ходил по огромному своему кабинету, время от времени зябко потирая руки, иногда подолгу замирая над оперативной картой. Неожиданно для всех он рассмеялся.
Гитлер. Ну что же, господа. Видимо, парадоксальность только тогда оказывается гнилой интеллигентщиной, если в подоплеке нет цели, заранее выверенной, увиденной и непререкаемо устремленной. Следовательно, парадокс, который вы сейчас услышите, с моей точки зрения, несет в себе заряд того оптимизма, который неизбежно будет сопутствовать нам в предстоящие месяцы победоносных сражений. В тот час, когда американцы и англичане вторглись в Аахен, они сами обрекли себя на окончательное поражение. Именно в этот день — я прошу всех запомнить день двенадцатого октября — я хочу познакомить вас с планом победы. Я ждал этого дня, я ждал, когда последний немецкий солдат уйдет с вражеской территории, я ждал, когда соединятся фронт и тыл. Этот день пришел. Только теперь, не опасаясь утечки информации через французов, бельгийцев, голландцев и прочей расово неполноценной дряни, только теперь, когда каждое дерево — наш союзник, а каждый дом — это бастион, мы можем ударить по западным разложившимся демократиям со всей мощью, на которую способна Германия.
Я прошу вас вспомнить, где и когда пала Франция в сороковом году? Не называйте мне дату падения Парижа — это наивно. Я утверждаю, что Франция пала в тот день и час, когда мы пошли через Арденны, когда мы оставили французские оборонительные крепости по обеим сторонам нашего мощного прорыва беспомощными средневековыми страшилищами, опасными только для детей с горячечным воображением.
И сейчас, когда нас отделяют четыре года от той победы, мы повторим ее в арденнском варианте. Здесь, в арденнских лесах, мы разрежем англо-американские соединения, мы разорвем их и уничтожим поодиночке.
Фон Рундштедт. Мой фюрер, вы имеете в виду предложить наступление на Аахен с тем, чтобы восстановить линию Зигфрида и таким образом воссоздать Западный вал?
Гитлер. Рундштедт, у вас напрочь отсутствует стратегическое видение проблемы. То, что предлагаете вы, страдает близорукостью. Я призываю вас смотреть вперед, я призываю вас видеть победу! Аахен? Мне совестно вас слушать! Антверпен! Да, да! Антверпен! Главная база американцев и англичан, порт, овладев которым мы перережем их коммуникации. Мы отрезаем четыре армии севернее Арденн и громим их в котле! Мой прошлогодний призыв превратить каждый город, каждую деревню, каждый дом на востоке в крепость хотя и вызывал молчаливую пассивность у некоторых военных, тем не менее оправдал себя, и оправдал блестяще! Восточный фронт сейчас стабилен. У нас есть пауза: пока большевики готовят свое зимнее наступление, мы осенью громим западных союзников. И они побегут! И тогда я им предложу условия мира, а не они мне, как кричат их безмозглые, слепые пропагандисты! Разбитой армии надо по крайней мере три-четыре месяца, чтобы прийти в себя. Помножьте это время на зиму. И приплюсуйте сюда нравы западных армий: там солдат не будет сражаться до тех пор, пока его не застрахуют на десять тысяч долларов, пока он не построит теплого сортира, пока ему не привезут бразильского кофе и галет из Вашингтона. Их героизм — это застрахованный героизм! Героизм немецкого солдата — это героизм идеи, веры и устремленности. Итак, Модель, вы назначены руководителем контрнаступления в Арденнах как командующий группой армий «Б». А вы, Рундштедт, как мой противник в этом вопросе, назначаетесь ответственным за успех этого наступления и принимаете на себя общее оперативное руководство. Я даю вам тридцать шесть отборных дивизий — с ними вы принесете победу нации. Всю подготовку следует провести, дождавшись нелетной погоды, когда будет парализована вражеская авиация. Все командиры, которые по роду службы узнают о плане наступления, обязаны дать специальную подписку о хранении государственной тайны — эти вопросы вам разъяснит рейхсфюрер СС. Письменную связь с командирами поддерживать только через курьеров. Войска должны быть подтянуты к местам, исходным для наступления, только в ночь перед атакой. Все, господа. Прошу представить мне детально разработанный план в ближайшее же время.
И, ни на кого не глядя, Гитлер вышел из громадного кабинета. Фон Рундштедт посмотрел на Гиммлера. Тот стоял, склонившись над картой, простуженно покашливал, потирал свои маленькие красивые руки, словно озяб.
Гиммлер. Разгромив Запад, мы получим паузу, пригодную для того, чтобы обрушить сокрушительный удар на Восток. И если разгромить Восток — это значит отбросить большевиков к их границам, то разгромить Запад — это значит поставить их на колени.
Рундштедт. У англичан на этот счет в их гимне зафиксирована иная точка зрения: «Нет, нет, никогда англичанин не будет рабом...»
Гиммлер. Гимны пишутся, чтобы их пели. Сражения проводятся с иной целью, одной из которых я могу назвать хотя бы смену слов в гимнах. До свидания, господа. Хайль Гитлер!
Заячья охота
Вихрь и Коля сидели на опушке леса. Рассвет был осторожным; черные, уже без листьев, сучья осин разрезали красную полоску над лесом. В лесу было тихо: так бывает осенью, после первых заморозков, когда земля уже схвачена ночными морозами, а снега еще нет.
Вихрь потрогал замерзшими пальцами серебряную инкрустацию на своем ружье и сказал:
— Твое хоть и без этих украшений, а все равно лучше.
— Почему?
— Двенадцатый калибр. Я шестнадцатый не люблю. Дамское это оружие. Несолидно.
— А мне мама в день шестнадцатилетия подарила как раз шестнадцатый. Я к нему привык.
— Тебе твое прикладисто?
— Ничего.
— Ну-ка, дай. Я попробую.
Вихрь взял Колино ружье, несколько раз подбросил его к плечу и сказал:
— Ложе для меня коротковато.
— Как Аня?
— Настроение неважное.
— Да, досталось ей...
— Время — лучший лекарь.
— Бородин молчит?
— Почему молчит? Ждет.
— У меня для Крауха все готово.
— Прекрасно.
— И квартиру я для него подготовил.
— Берг? — спросил Вихрь, кивнув головой на человека в шляпе с пером, который поднимался по тропинке от дороги, заряжая на ходу ружье.
— Он, — ответил Коля.
Берг подошел к ним и сказал:
— Вы просили, чтобы я пришел к вам сюда, в лес, один. Я пришел. Здравствуйте.
— Здравствуйте.
Несколько мгновений они стояли, разглядывая друг друга, а потом Берг спросил:
— Что, сдать оружие?
— Это успеется, — ответил Вихрь, — пошли пока в лес — по зайцу.
— Еще не чернотроп, — ответил Берг, — охоты не будет. Тем более без собаки. И все-таки я «за». Пошли.
И они пошли в лес — Вихрь и Берг впереди, а замыкающим Коля. Он постоял минут пять на опушке, спрятавшись за дерево: нет ли слежки. Зеленя, чуть припорошенные снегом, казались голубыми. Купол неба стал теперь прозрачным, в нем угадывалась легкая осенняя синева.
«Если он пришел со своими, тогда они должны сейчас выйти, — думал Коля, посматривая на часы. — Они должны понимать, что в лесу нас упустят. Разве только надеются на собак. Собаки — ерунда. Мы потому и назначили ему это место, что здесь ручьи, а дальше — массив на сотни километров, окружить нас они не смогут. Видимо, он один».
Коля быстро пошел следом за Вихрем — они условились, куда тот направится, — по распадку, через березовую рощу, а там начинаются холмы, поросшие желтой длинной травой, сейчас прибитой ночными холодами.
Берг сказал:
— Я несколько раз охотился на зайцев. В Германии эта охота богаче.
— Вы здорово говорите по-русски.
— Я окончил Московский университет, так что неудивительно. Можете передать своим, что я работал с тридцать третьего по тридцать пятый год в Москве, в военном атташате, под фамилией Шмальшлегер. Запишите, это трудная фамилия.
— Ничего. Я запомню. Когда я слышу такие длинные фамилии, я вспоминаю Марка Твена.
— Отчего так?
— Он писал, что некоторые немецкие слова, если смотреть на них прищурившись, делаются похожими на вытянутый рельс.
— Это забавно.
Они остановились, услыхав позади треск сучьев. Из чащи выходил Коля.
Берг спросил:
— Смотрели, не привел ли я за собой хвоста?
— Нет, — ответил Коля.
— Не надо обманывать агента, — сказал Берг, вздохнув. — В задуманной вами игре вы можете готовить для него любую роль, но только никогда не обманывайте. Я надеюсь, что глупых агентов вы себе не вербуете, а умный сразу поймет.
— Вам нужен заяц для алиби? — спросил Вихрь.
— Это безразлично. Заяц — довольно относительное алиби, потому что мертв, а если б даже был жив, все равно смолчит.
— Ясно, — сказал Вихрь и полез за сигаретами, — значит, нам можно, как говорится, брать быка за рога.
— Только сначала давайте оговорим условия для быка, — сказал Берг, и Коля заметил, как побледнело его лицо и как лоб собрался морщинами.
— Выдвигайте, — сказал Вихрь, — мы готовы вас слушать.
— Как вы сами понимаете, денег мне не нужно. Мне нужно только одно: мне нужна веская гарантия, что после окончания войны я останусь жить в своем доме со своей семьей. Больше мне ничего не надо.
— Значит, вас интересует только одно — сохранение вашей жизни?
— Можно подумать, что ваша жизнь вас не интересует.
— Это сложный вопрос, — ответил Вихрь.
— Как бы сложен этот вопрос ни был, все равно не стоит себя обманывать.
Коля сказал:
— В общем-то, конечно, это не тема для дискуссий.
— Мы гарантируем вам жизнь и свободу, — сказал Вихрь.
— Стоп. Это не разговор. Я не знаю, кто вы, мне неизвестны ваши полномочия, я не знаю, к кому мне апеллировать в тот час, когда большевики примут нашу капитуляцию.
— Геббельс обещает нас расколотить уже в этом году.
— Разговор принимает несерьезный характер. Идеология не имеет никакого отношения к разведке.
— Ну, это как посмотреть, — сказал Коля.
— Ладно, — сказал Вихрь и медленно пошел дальше, через тихую, торжественную березовую рощу, — ладно. Видимо, вы по-своему правы. Нам нужно, чтобы вы передали нам план оборонительных сооружений одерско-вислинского плацдарма. Если вы не можете достать этот план, помогите нам заполучить кого-нибудь из крупных эсэсовских офицеров, которые занимаются инженерным делом.
— Крауха, например, — сказал Коля, срывая длинную желтую травинку. — Говорят, он много ездит по линии обороны.
— Краух занимается иными вопросами.
Вихрь и Коля точно разыграли разговор. Они ждали реакции Берга. Они понимали, что Берг, видимо, не предполагает, что совершенно секретные вопросы государственной важности могут быть известны им. Если так, то, видимо, Берг должен был допустить возможность утечки информации из ставки фюрера, а он, как в общем-то точно предположили Вихрь и Коля, не мог позволить себе такое. В этом Коле помог отец, он объяснил ему ту специфику немецкого военного, которая точно была им понята: великолепный фантазер по отношению ко всему, стоящему ниже его, великолепный организатор подчиненных и напрочь лишенный фантазии в том, что касается причин, породивших приказ высшего начальника. Отсюда невозможность допуска даже и мысли о том, что в ставке или в ее ближайшем окружении есть люди, способные передавать совершенно секретную информацию, проходящую по линиям гестапо (не армии!), в разведку большевиков.
Берг понимал, что покушение на Гитлера было подготовлено отнюдь не советской или американской разведкой, но теми, кто стремился спасти страну от большевистского нашествия. Следовательно, считал он, через генералов это не могло уйти в Москву. А больше не через кого. Гестапо и СС — люди, тысячу раз проверенные Гиммлером, там случайных быть не должно. Следовательно, о задачах Крауха эти русские разведчики не знают и никогда узнать не смогут.
Но, с другой стороны, услышав фамилию Крауха, Берг сразу же вспомнил, что этот эсэсовский полковник выполняет задания, к возведению оборонительного вала не относящиеся. Каковы именно задачи Крауха в деталях, Берг не знал. Он знал только одно: у эсэсовского инженер-полковника специальные полномочия от фюрера.
Следовательно, думал Берг, либо они назвали случайно известную им фамилию, либо они ходят вокруг чего-то неизвестного им, но для них крайне важного.
«Пусть они назовут эту фамилию еще раз, — решил Берг, — я пока промолчу, хотя, очевидно, это зондажный вопрос».
— Ну, бог с ним, с Краухом. Нас интересует оборонительный вал.
— Оборонительным валом интересуется, как правило, тактическая разведка, не так ли?
— Да как сказать... — ответил Коля.
— Ясно. Вы по профессии не разведчики. Вернее, вы стали разведчиками только на войне. Вам раньше не приходилось работать с иностранной агентурой. Знаете, это как простой смертный попал в мир кино: ему кажется, что модная кинозвезда не человек, и живет она, ему кажется, в ином мире. В этом главный просчет. Модная кинозвезда по ночам плачет, потому что ей изменил любимый мужчина, или потому, что не может иметь детей, или потому, что на нее накричал во время съемок продюсер и прогнал прочь, как нашкодившую кошку, — так тоже бывает, мне пришлось работать с актрисами, которых я подкладывал французам в тридцать восьмом году. Словом, вам нужно еще одно доказательство моей преданности. Этим доказательством может служить план оборонительного вала. После соответствующей проверки вы свяжете меня с Центром. Пока, видимо, вам не верят.
Вихрь промолчал.
— Видимо, самым надежным будет такой план: я внедряю вашего человека к себе — в агентуру армейской разведки группы армий «А». Более того, я готов взять этого вашего человека в свой автомобиль и провезти его по всему оборонительному валу. Цель поездки я продумаю в деталях, чтобы не вызывать ненужного интереса у гестапо. Такое решение проблемы вас устроит?
— Это — интересное предложение, — медленно ответил Вихрь. — Перспективное предложение. У вас есть с собой карточка жены или детей?
— Мы ведь сентиментальная нация... Конечно, есть.
— Покажите.
Берг достал из кармана пачку писем, перевязанных синей тесемочкой.
— Дайте все, — попросил Вихрь.
Берг сказал:
— Я понимаю. Возьмите одно — с обратным адресом. И одно фото. Там жена и дети. Остальные все-таки оставьте мне.
Вихрь взял письмо с обратным адресом и штемпелем на марке, отобрал фотографию, спрятал все это в карман и сказал:
— Вот так. А на внедрение к вам пойдет мой друг.
Берг посмотрел на Колю, кивнул ему головой, потом перевел глаза на Вихря и внезапно из глубин его памяти выплыл словесный портрет того русского разведчика, которого ждал Муха и который потом был взят гестапо и сбежал от них.
Полковник вдруг как-то устало и отрешенно подумал: «Если я отдам его шефу гестапо, меня сделают чуть не героем нации. Во всяком случае, за такой подарок я получу отпуск».
— Назначайте место новой встречи, — предложил Берг, и Коля почувствовал, как в голосе полковника что-то сломалось.
Вихрь посмотрел на Колю, потом на Берга и сказал:
— Этот парень, — и он положил руку на Колино плечо, — мне как брат. Понятно?
— Понятно.
— Если с его головы упадет хоть один волос, я обещаю вам много несчастий.
— Ладно, — сказал Берг все тем же усталым, надломленным голосом, — не стоит нам друг друга пугать, и так довольно страшно жить в этом мире. Завтра утром я жду. Надеюсь, мой адрес вам говорить не стоит?
— Не стоит, — сказал Коля.
— До свидания, — сказал Берг.
— До встречи.
— Мне держать налево? — спросил Берг, отойдя шагов десять. — Я плохо ориентируюсь на местности.
— Да. Все время по распадку. Выйдите на проселок, и направо. Он выведет вас к шоссе.
— Спасибо.
Берг пошел было дальше, но его снова остановил Коля.
— Послушайте, полковник, — сказал он, — постарайтесь все же узнать, чем занимается Краух, а?
Берг покачал головой и ответил:
— Нет. Этим будете заниматься вы. Сами.
Он уходил, сгорбившись, и ноги переставлял трудно, как старик.
«Если я предупрежу старшего, чтобы он не появлялся в городе, он, видимо, испугается, — размышлял Берг, — он боится меня и ничему не верит. Конечно, это не тот класс разведчика, который нужен мне. Он не понимает, что я значу для их командования. С другой стороны, в гестапо отпечатаны его портреты, и, если его схватят, как он ни силен, они могут его замучить до такой степени, что он скажет им обо мне. Хотя нет. Этот будет молчать».
Берг обернулся: русские все еще стояли на том месте, где он их оставил.
«Нет, рано, — решил он. — Его побег из гестапо — мой козырь. Еще рано. Это надо суметь продать. А торгуют умные люди с глазу на глаз».
Попытка — пытка
Седой и Тромпчинский ждали Вихря в машине на выезде из города. Вихрь опаздывал, Седой, волнуясь, то и дело поглядывал на часы.
Наконец, Вихрь показался из переулка: он был в очках, в модном реглане, на лацкане пиджака значок члена нацистской партии.
— Простите, пожалуйста, — сказал он, влезая в машину, — в центре была облава, я отсиживался на чердаке. Едем, есть разговор.
Тромпчинский нажал на акселератор, и машина рывком взяла с места.
— Вот какая штука, — начал Вихрь, — у нас есть два адреса. По этим адресам живут фрицы, которые непосредственно будут взрывать Краков.
— Прелюдия довольно занятна, — сказал Тромпчинский. — Когда им надо проламывать черепа: сегодня вечером или ночью?
— Это кустарщина, — ответил Вихрь. — Тут завязывается довольно интересная комбинация. Это, конечно, параллельная комбинация, на нее ставку делать нельзя, но использовать мы должны все пути, чтобы спасти город. Все пути. Дело заключается в том, что один из этих двух эсэсовцев — сын убитого в Гамбурге коммуниста и расстрелянной в концлагере коммунистки. Но об этом он не знает. Сказать ему об этом может только один человек — Трауб.

Писатель спросил Тромпчинского:
— Послушайте, Юзеф, вы понимаете, с чем вы ко мне пришли?
— Понимаю.
— Включите радио, я боюсь микрофонов, хотя точно знаю, что их здесь нет: телефон выключен, а все отдушины я сегодня утром облазил с палкой.
По радио передавали отрывки из оперетт. Видимо, это была запись из Вены — голоса были поразительны, оркестр звучал единым целым, а хор словно выталкивал солистов, а потом так же точно и слаженно поглощал их.
— Откуда к вам поступили эти данные?
— Это несерьезно, пан Трауб. Лучше тогда сразу вызывайте гестапо.
— Я обещал помогать вам — в безопасных для меня пределах... Объясните мне, чем я заслужил это ваше проклятое, полное, ненужное мне доверие?
— Только одним: вы писатель!
— А мало ли писателей в Германии?! Какого черта вы прилипли ко мне?!
— В Германии мало писателей. Один из них — это вы. Те, остальные, те не писатели. Они попросту нацисты, фашисты, псы.
— Милый мой Тромп, — улыбнулся Трауб, — я не смогу выполнить вашей просьбы. Я был полезен вам в той мере, в которой ощущал свою возможность помочь вам. Дальше начинается полицейский роман, а я писал психологические драмы, настоянные на сексуальных проблемах. А с тех пор, как фюрер решил, что сексуальные проблемы разлагают будущее нации — ее молодежь, я стал писать нудные газетные корреспонденции.
— Дорогой Трауб, я не стану рисовать альтернативу вашему отказу. Это будет очень страшно, если вы откажетесь. Просто Краков станет пеплом. И все. Один раз вы помогли нам, крепко помогли, неужели откажетесь во второй?
— Надеюсь, вы не станете меня пугать тем, что однажды я вам уже помогал?
— Если б я был уверен, что поможет, попугал бы. Потому что иначе они уничтожат мой город.
— Пугать можно кого угодно. Пугать нельзя художника, потому что он сам столько раз себя пугал силой своего воображения, что больше ему, вообще-то говоря, бояться нечего.
— Писатель, знаете, я не верю, что вы нам откажете.
— Тромп, милый, давайте с вами рассуждать логично: ну, приду я к этому парню. Что я ему скажу? Меня тут каждая собака знает, он позвонит в гестапо, и завтра же мне станет очень больно у них в камере.
— Зачем же так пессимистично? Не надо так. Мы вам предлагаем иной план...
— Кто это «мы»?
— Мы — это антифашисты.
— Ну, давайте, антифашисты. Послушаем ваш план. Для записных книжек.
— План прост. Вы ведь, я помню, говорили отцу, что находились в Гамбурге во время восстания двадцать второго года.
— Имейте в виду, Тромп, что я был против папаши этого самого эсэсовца. Я стоял за Веймарскую республику. Я тогда очень не любил коммунистов. Я вообще не люблю коммунистов.
— Не будем уходить в дебаты. Вы являетесь к этому типу, вернее даже, ненароком встречаете его у подъезда его дома — мы вам в этом поможем — и останавливаете его, задав только один вопрос: не Либо ли его фамилия? Вы, конечно, будете в форме. От того, что он вам ответит, будет зависеть все дальнейшее.
— Он мне ответит, чтобы я убирался к чертовой матери.
— Вы майор, а он лейтенант. Он никогда так не ответит.
— Ну, допустим... Дальше? Я готов слушать вас дальше, чтобы более мотивированно объяснить вам мой отказ.
— Следовательно, он не пошлет вас к черту. Он спросит, кто вы. Вы представитесь ему. Вас, фронтового корреспондента, героя Испании, Абиссинии и Египта, знают в армии. Он начнет говорить с вами. Обязательно начнет с вами говорить. А вы его спросите только об одном: не помнит ли он своего, безмерно на него похожего отца, одного из руководителей гамбургского восстания, видного немецкого коммуниста. Вы сами увидите его реакцию на ваши слова. Мы все дальнейшее берем на себя. Понимаете? Для вас оправдание: вы хотели дать в газету материал о том, как сын врага стал героем войны, — мальчик ходит с орденами, ему это импонирует. Вы не обязаны знать их тайн, вы пишущий человек, вы не вызовете никаких подозрений. Пусть корреспонденцию снимает военная цензура — вас это не касается.

Все дальнейшее у Вихря было продумано абсолютно точно: за домом Либо устанавливается слежка. Телефона у него в квартире нет — он живет в пяти минутах от казармы. Куда он пойдет и пойдет ли вообще после разговора с Траубом — это первое, что обязано было дать наблюдение за его домом. Если он целый день никуда не будет выходить, тогда следует приступать ко второй стадии операции, которую Вихрь брал на себя. Если же он пойдет в гестапо, Тромпчинский предупреждает Трауба. А сам меняет квартиру. Если же он пойдет к себе в штаб, тогда вопрос останется открытым. Тогда потребуется еще одна встреча писателя с Либо, тогда потребуется, чтобы Трауб срочно написал о нем восторженный материал и постарался напечатать в своей газете.

— По-моему, из этой затеи ничего не выйдет, — сказал Трауб. — Хотя то, что вы мне рассказали, довольно занятно. На будущее это может пригодиться. Ну-ка, еще раз — с карандашиком — изложите мне ваш план. И подробней остановитесь на том, чем это мне может грозить. Последнее не от страха, а из любопытства и разумной предосторожности — куда-то надо спрятать дневники.
— Ну, это рано...
— Я не знаю, что такое рано. Я знаю только, что такое поздно. И потом один слабый пункт в вашей программе: я в глаза не видел этого самого папашу Либо. Какой он? Вы его фото имеете?
— Фото у нас есть.
— А вдруг они мне покажут с десяток фото и спросят: ну, какой из этих всех папа Либо? Что я отвечу?
— Вы убеждены, что у них остались эти фото?
— А почему не допустить такую возможность?
— Вообще-то это тема для раздумья.
— В том-то и дело.
— Здесь только одно «за»: они не успеют затребовать из картотеки гестапо эти фото, если они есть.
— То есть?
— Их прихлопнут. По всему, очень скоро наступит конец.
— Очень вы оптимистично говорите с немцем. Осторожней надо, сердце-то у меня немецкое и мозг тоже.
— Чем скорее наступит конец теперешним вашим хозяевам, тем будет лучше для Германии.
— Это слова, Тромп, слова... Гнев против наших вождей обратится в глумление над нацией. Разве нет?
— Я думаю, нет.
— Вы оптимист, неисправимый оптимист... Ладно, хорошо, милый мой представитель низшей расы, давайте попробуем спасти Краков вместе. Хоть подыхать будет не совестно. Вы, кстати, никогда не видели тот циркуль, которым наши идиоты промеряют черепа у неполноценных народов?
— Видел.
— Где?
— Меня промеряли.
— Ради бога, извините, Тромп.
— Завтра я заеду за вами, да?
— Видимо, заезжать за мной не стоит. Просто давайте мне адрес, я там поброжу сколько надо и попробую начать роман.
— Бродить там не надо. Либо — человек аккуратный, он возвращается из казармы вечером между семью и семью пятнадцатью.
— А как я его узнаю?
Тромпчинский достал из кармана фотографию и положил ее на стол.
— Вот, — сказал он, — запоминайте.
Трауб внимательно рассмотрел фотографию и вздохнул:
— Эх вы, антифашисты... Раньше не могли мне это показать? Я бы сыграл партию с нашими фотокорреспондентами. Попросил бы их снять мальчика, сочинил бы историю про Гамбург.
— Сколько вам на это нужно времени?
— Хотя бы два дня.
— День.
— Попробую. Тогда сегодня убирайтесь подобру-поздорову, я приглашу к себе Ваксмана, он хороший парень. Загляните ко мне завтра вечером. Хотя нет. Не надо ко мне заходить. Пусть кто-нибудь из ваших идет мимо дома Либо. Или сидит там где-нибудь. Если ваши люди увидят, что мой спутник фотографирует этого эсэсовца, если они увидят, что я заговорил с ним, пусть считают дело решенным.
— Спасибо, писатель.
— Э, бросьте. За это не благодарят. Я это делаю сам для себя. Не тешьте себя надеждой, что вы меня к этому подвели. К этому меня подвел фюрер, моя фантазия и деревянные циркули. И потом все равно конец, так хоть пожить интересно — будет что посмотреть в своем последнем кино, которое показывают каждому перед концом. Одна беда: не все умеют его смотреть.
— Спасибо, писатель.
— Да перестаньте вы! Ненавижу благодарности.
Эх, Анюта, Анюта...
В маленьком охотничьем домишке, скрытом от случайных глаз молодым частым ельником, жила Аня. Через день к ней приходил Вихрь, приносил еду, и, пока она варила картошку и свеклу на печке, сделанной из железной бочки, он сидел возле маленького оконца над материалами, переданными ему Колей, Седым и Тромпчинским. Материалы были серьезные, подчас разноречивые: приток информации к Коле, Седому и Тромпчинскому шел от разных людей, поэтому Вихрю приходилось сначала рассортировывать все данные по степени возможной достоверности. Прежде всего он откладывал в сторону документы из немецких штабов и кропотливо анализировал их, сопоставляя после с другими материалами. Если он находил тому или иному факту подтверждение, а еще лучше — двойное подтверждение, тогда он переносил все это на лист бумаги и подчеркивал красным карандашом. Некоторые данные, не получившие перекрестного подтверждения, но представлявшиеся ему с точки зрения сегодняшней конъюнктуры важными и правдоподобными, он также переносил на бумагу, но отчеркивал это синим карандашом — все, как у Бородина, одна школа.
Ему приходилось обрабатывать за ночь целую кипу материалов: здесь были копии приказов из штаба, зарисованные людьми из разведки Седого вновь появившиеся эмблемы на солдатских формах, танках, автомашинах. Надо было сверить с картами, где, когда появились новые части, где роют кабели, соотнести это с расположением укрепленных точек оборонительного вала, предположить, а потом либо опровергнуть, либо утвердить вариант возможных замыслов врага, все это ужать до самой возможной малости, чтобы не торчать долго в эфире, а после, дождавшись «добро» Бородина, передать все эти ценнейшие сведения в штаб.
А Бородин молчал, будто отрезало его после той радиограммы, в которой Аня рассказала про свой арест, и о предложении Берга работать с ними, и про ту дезу, которую она передала в Центр — перед самым побегом. Причем Бородин, затребовав все данные на Берга, приказал впредь на связь не выходить до его особого на то разрешения. Аня считала, что Бородин, таким образом, выразил ей свое недоверие.
Аня варила картошку, слушала, как гудит пламя и булькает в котелке потемневшая вода, и неотрывно смотрела на Вихря, на его большую, взлохмаченную голову, и думала про то, что и он, Вихрь, тоже сторонится ее, не смотрит ей в глаза, головы от стола не поднимает. Разве он не чувствует, что ей так надо сейчас, чтобы он был возле нее! Неужели они все такие дубокожие? Конечно, он все понимает про то, как она относится к нему, этого слепой и глухой только понять не мог бы. Он сторонится ее, потому что тоже не верит ей, он считает, что раз она побывала у немцев, то, значит, не может быть чистой. Не зря Вихрь ничего не рассказал ей про Берга, не зря молчит Бородин, не зря тут ни разу не был Коля. Все это терзало ее сердце, под глазами у нее залегли коричневые круги, она почти не спала, и Вихрь весь замирал, и сердце у него холодело, а потом делалось жарким-жарким, когда он слышал сухой треск ее пальцев — раньше этого с Аней никогда не случалось.
— Картошка готова, — сказала Аня тихо, — я ее накрою и оставлю возле печки. Ладно?
— Спасибо, — ответил он, не оборачиваясь. — Сама поела?
— Да, — ответила девушка. — Я пойду лягу.
— Хорошо.
Она ушла за перегородку, разделась и легла на топчан, натянув до подбородка громадный овчинный тулуп.
«А может быть, он не подходит ко мне, — думала девушка, — просто потому, что сам запрещает себе это? А мне нужно, чтобы он подошел ко мне и чтобы он понял, что я люблю его и что я ни в чем перед ним и вообще перед всеми не виновата. Пусть у меня жизнь заберут, только пусть верят. Нет ничего страшней, если тебе не верят и ты никак не можешь доказать свою правоту. Нас учили, что обстоятельства подчиняются логике человеческого мышления и поступка. Какая глупость! Ничего они не подчиняются. Мы подчиняемся обстоятельствам, ходим под ними, зависим от них и ничего с ними поделать не можем».
Аня лежала, вслушиваясь в тишину. Она вся была так напряжена, что даже за мгновение перед тем, как Вихрь чиркнет спичкой, чувствовала это, ясно представляла себе, как он достает из коробки сигарету, как щупает пальцами стол, потому что глаза его в документах, как его пальцы находят коробок, как он вытаскивает спичку, ставит коробок набок и ловко зажигает огонек — поначалу белый, а потом с красно-черной копотью; она видела, как он долго не подносит огонек к сигарете, и только когда пламя начинало жечь его чуть приплюснутые пальцы, быстро прикуривал и долго, медленными движениями, словно маятник, тушил огонек и бросал спичку в пепельницу, сделанную из гильзы противотанкового снаряда.

Вихрь поднялся из-за стола, на цыпочках подошел к печке, подбросил туда березняка, снял старый ватник с котелка и начал есть картошку со свеклой.
Ане нравилось наблюдать за тем, как кто ест. Некоторые ели, чтобы насытиться, ели жадно, откусывая большие куски от ломтя хлеба так, что на мякоти оставались следы зубов. Другие наслаждались, много говорили за едой, подолгу разглядывая суп или закуску: грибы в большой тарелке, капусту в миске, огурцы в деревянном бочонке — в Сибири они особенно красивы на деревянном струганом столе; третьи ели просто так: надо — вот и едят. Эти нравились Ане больше всего. Она даже не могла объяснить себе, отчего так. Мама, наоборот, очень любила, когда гости ели, любуясь угощением, неторопливо, с передыхами и комментариями, а она этого не терпела.
«А может, я все это сочиняю сейчас, — подумала Аня, — просто оттого, что Вихрь ест, как дышит. Он раз сказал, что ему жена, еще до того как ушла от него, вместо супа поставила воду от вымытой посуды, а он ее все равно съел. Он смеялся, а мне плакать хотелось: как же она так с ним могла поступить, и почему он над этим смеется?»
Аня услыхала, как Вихрь накрыл кастрюлю с картошкой и подвинул ее к печке. Потом он отошел к узенькой железной кровати, стоявшей возле двери, и снял сапоги.
— Вихрь, — тихонько позвала Аня. — Вихрь...
Она не думала за мгновение перед этим, что окликнет его. Это в ней случилось помимо нее самой.
— Что?
— Ничего.
— Почему не спишь?
— Я сплю.
Вихрь усмехнулся.
— Спи.
Он сбросил пиджак, повесил его на стул, вытащил из кармана пистолет и положил его рядом.
— Вихрь, — сказала Аня еще тише, — подойди но мне.
Он долго не отвечал ей и сидел замерев, только глаза откроет, закроет, откроет, закроет...
— Вихрь, — снова позвала его Аня, — ну, пожалуйста...

...А после стало так тихо, будто все окрест было небом, и не было ни тверди, ни хляби, ни говора леса, ни шуршания поземки, ни потрескивания березовых мелких сухих поленцев в раскаленной добела печке, ни зыбкого пламени свечи.
И были рядом двое, и было им тревожно и счастливо, и боялись эти двое только одного — окончания ночи.

— Что ж ты плачешь, глупенькая, — шептал Вихрь, — я верю тебе. Я люблю тебя, разве я могу не верить тебе?
— Я сейчас не от этого плачу.
— А отчего?
— Оттого, что мне так хорошо рядом с вами.
— Тогда улыбнись.
— Я не могу.
— Я прошу тебя.
— Тогда мне надо вас обманывать.
— Обмани.
— Не хочу.
— Ты упрямая, да?
— Очень.
— Знаешь, я не люблю, когда плачут.
— Я тоже. Сейчас я перестану. Это у нас бывает.
— У кого?
— У женщин.
— Почему?
— Мы ж неполноценные.
— Какие?
— Неполноценные. Из вашего ребра сделаны.
— Ты сейчас улыбнулась?
— Да.
— Покажись.
— Нет.
— Покажись.
— Я зареванная. У меня нос распух. Вы меня такую любить не будете.
— Буду.
— Не будете, я знаю.
— Анюта, Анюта...
— Я, когда вы в городе, даже двигаться не могу — так за вас боюсь.
— Со мной ничего не будет.
— Откуда вы знаете?
— Знаю.
— Я молюсь, когда вы в городе.
— Богу?
— Нет. Печке, лесу, столу, себе. Всему вокруг.
— Помогает?
— Разве вы не чувствовали?
— Нет.
— Это потому, что вы не знали. Если в тайге человек пошел через сопки один, за него обязательно охотники молятся. У нас там все друг за друга молятся. Я за моего дядю молилась ночью, думала: «Лес, пожалуйста, сделай так, чтобы ему было хорошо идти, не путай дядю Васю, не прячь тропу, не делай так, чтобы у него ночью загас костер, приведи его на ночлег к хорошему ручью. Небо, пожалуйста, не пускай дождь, не разрешай облакам закрывать звезды, а то дядя Вася может заблудиться, а у него нога больная, а он все равно ходит на промысел, потому что я у него осталась, он мне хочет денег собрать на техникум...»
— Ну и что?
Аня повернула к Вихрю заплаканное, нежное, светящееся лицо свое и сказала тихо:
— Я запомнила: это было в половине третьего ночи — ходики на стене тикали. А он, когда вернулся, смеялся все, рассказывая, как в ту ночь на него медведица-шатунья вышла, а он спал. И будто его кто толкнул — успел ружье схватить. А я-то знала, кто его толкнул.
— Ты?
— Нет... Земля. Какое дерево заскрипело, костер искрами выстрелил, бок напекло — вот он и проснулся. Я ж за него у леса просила и у неба.
— Колдунья ты.
— Для других — колдунья. А для себя ничего не смогла.
— А за меня ты когда стала землю и небо просить? С самого начала?
— Нет.
— А когда?
— В тюрьме.
— Почему?
— Не знаю... Я там вас часто вспоминала. Никого так часто не вспоминала — ни маму-покойницу, ни папу, ни дядю Васю...
Аня снова заплакала.
— Что ты?
— Я теперь на всю жизнь обгаженная — в гестапо сидела, их шифровку передала.
— Перестань, — сказал Вихрь. — Чтоб ты не терзала себя, запомни и выкинь из памяти: я тоже сидел в гестапо.
— Когда?
— Меня арестовали в первый день. Помнишь, я пришел на явку только через неделю?
— Помню.
— Я был в гестапо все это время.
— А как же...
— Я бежал с Рынка. Это долгая история. Словом, я бежал от них...
— А почему?..
— Что?
— Почему вы ничего не сказали?
— Потому что мне надо было выполнить операцию. Выполню — скажу.
— Вы никому не сказали?
— Никому.
— И Коле?
— Даже Коле.
— Значит, вы нам не верили?
— Я вам всем верю, как себе.
— Тогда... почему же вы... молчали?
— Ты в себя не можешь прийти? Тебе ведь кажется, что перестали верить в Центре? А каково было бы мне — руководителю группы? Тебе ведь казалось, что и я тебе не верю, да?
— Да.
— Нам пришлось бы уйти. А новую группу готовить — месяц. А передавать связи — месяц. А налаживать связи — месяц. А входить в обстановку — месяц. А что может случиться с городом? Для меня сначала дело, после сам. Ты понимаешь?
Аня не ответила.
— Спишь, девочка?
Аня снова ничего не ответила.
Вихрь начал гладить ее по голове осторожными, ласковыми движениями.
Аня не спала. Она до ужаса ясно вспоминала слова Берга о том, что гестапо устроило побег одному русскому разведчику с Рынка после того, как он перевербовался к ним. Он назвал даже день, когда это случилось. Аня сейчас вспомнила: в тот день Вихрь пришел на явку.

Утром Вихрь ушел в город. Аня еще раз наивно сопоставила слова Берга с ночным откровением Вихря, когда он говорил ей, что в городе с ним ничего не случится, и, приняв это его желание успокоить ее совсем за иное, она самовольно вышла на связь с Центром и передала Бородину все об аресте Вихря гестапо и о его побеге. А потом она достала свой парабеллум и загнала патрон в ствол. И замерла у стола, словно изваянная...
Либо
— Прошу вас, господин Трауб, прошу.
— Благодарю, господин Либо.
— Что вас привело ко мне?
— Любопытство.
— То есть? — Либо пропустил Трауба перед собой, включил свет в квартире, быстро оглядел окна — опущены ли синие светомаскировочные шторы — и жестом предложил Траубу садиться.
— Сейчас я все вам объясню.
— Мне льстит, что вы, такой известный фронтовой журналист, заинтересовались моей скромной персоной. Я в свое время читал ваши книги.
— О!
— Я отдавал должное мастерству, с которым они были написаны, но меня поражало, где вы находили таких слабых, развинченных, мятущихся людей. Простите, конечно, за столь откровенное признание, но ваши фронтовые корреспонденции нравятся мне значительно больше.
— И на том спасибо.
— Один предварительный вопрос: откуда вам известна моя фамилия? Кофе? Или пива?
— Кофе, если можно.
— Сейчас я заварю.
— Что касается вашей фамилии, — глядя в спину эсэсовцу, медленно сказал Трауб, — то, поверьте, я не знал ее. Вернее, я не был уверен, что вы — это Либо.
Лейтенант обернулся и с улыбкой спросил Трауба:
— Вы мистик?
— В некотором роде. Видите ли, я действительно не знал, что вы — это Либо. Меня поразило ваше сходство с другим Либо. Видимо, то был ваш отец — один из руководителей гамбургского коммунистического восстания в двадцать втором году.
Либо продолжал заваривать кофе. Он равномерно помешивал ложкой в большой белой чашке. Потом аккуратно, изящным и точным движением вытащил ложку, подержал ее несколько секунд над чашкой, чтобы капли кофе не измазали белую скатерть, и положил ее на соломенную салфетку.
Обернулся, взял в одну руку обе чашки, поставил одну перед Траубом, а вторую перед собой, опустился в кресло и спросил:
— Откуда вам это известно?
— Я помню вашего отца. Я брал у него интервью.
— Мы похожи?
Трауб секунду помедлил и ответил:
— В чем-то — поразительно.
— В чем именно?
— Это неуловимо.
— Мне кажется, вы что-то путаете, господин майор.
— Если б вы не откликнулись на Либо, я бы действительно путал. Сейчас — я убежден — не путаю.
— В чем же конкретно я похож на отца?
— В походке, в манере держать голову, в овале лица, в той массе неуловимых деталей, которые позволяют запомнить сходство. Меня он в свое время поразил — он был личность: враг, серьезный враг, но громадной воли человек.
— Он был блондин?
— Не то чтобы блондин... Не то чтобы ярко выраженный блондин. Во всяком случае, он был светлый, как вы, если мне не изменяет память. Но главное — я запомнил его глаза, разрез глаз, рот, манеру держать себя. Это поразительно! Но интересует меня не ваш отец — он враг нации.
— Господин майор, я просил бы вас находить более точные выражения...
— Вы не согласны с тем, что главарь, точнее, один из главарей коммунистического мятежа, может быть определен как враг нации?
— Сначала вы обязаны доказать мне то, что я сын того самого Либо. А после мы станем говорить об оценках его деятельности.
— Лейтенант, меня, право, мало интересует ваша генеалогия. Меня интересуете вы. Меня интересует ваш генезис: один из прославленных воинов СС — сын... того Либо, — улыбнулся Трауб, — скажем так, а? Вы не против?
— Я не против.
«Или это подчеркнутое спокойствие в нем — проявление страшного смятения, — думал Трауб, размешивая сахар в кофе, — или просто он кусок льда, мертвый человек, самое страшное, что может быть».
— Давайте, дружище, давайте, — улыбнувшись, просил Трауб, достав из кармана блокнот и ручку, — признавайтесь во всем. Я восславляю солдата. Единственно честные люди земли — это солдаты.
— Мне приятно слышать это от офицера и журналиста.
— Итак...
— А где моя мать?
— Этого я не знаю.
— Сколько я себя помню, я был сиротой.
— И ничего не знали о ваших родителях?!
— Ничего.
— И вам ничего об этом не говорили?
— Кто?
— Командование.
— Нет.
— Вероятно, вы член партии?
— А вы?
— Я всегда сочувствовал движению.
— Ну, а я всегда сражался за него.
— Браво! Это великолепный ответ.
— Это не ответ, это правда.
— Еще раз браво! Но что-то, я вижу, вы не из разговорчивых. Расскажите же мне историю вашей борьбы: фронт, где и за что получены вами ваши боевые награды, друзья, эпизоды сражений. Солдат обязан быть сдержанным, но он при этом должен уважать прессу.
— Ну что ж... Окончив школу офицеров СС, я был отправлен на Восточный фронт для выполнения специальных заданий командования войск СС. За выполнение этих заданий те солдаты, которые находились в моем подчинении, а также и я были награждены волей родины и фюрера. Еще кофе?
— Нет. Спасибо. Больше не надо.
— Это натуральный кофе.
— Я чувствую.
— Чем я еще могу быть вам полезен?
— Больше ничем. Простите мою назойливость, лейтенант, — сухо ответил Трауб, — я желаю вам счастья. Всего хорошего.
— Господин майор, в силу того, что я нахожусь при выполнении особого задания, положение обязывает меня настоятельно попросить вас зайти к моему начальству.
— Не понял...
— Мне следует сейчас же вместе с вами зайти к моему руководству. Всякий, кто входит со мной в контакт, обязан быть представлен мною руководству. Это указание Полевого штаба рейхсфюрера СС.
— Лейтенант, вы в своем уме? Доложите вашему руководству, что к вам приходил военный писатель Трауб. Если надо будет, меня пригласят для объяснений.
— Я все понимаю, но тем не менее, господин майор, я вынужден подчиняться приказу.
«Неужели это конец? — подумал Трауб. — Какая глупость! Боже, какой страшный этот парень! Это же не человек. В нем вытравлено все человеческое. Это — животное. Нет. Это даже не животное. Это механизм, заведенный однажды. А может быть, даже хорошо, что это настало, — я больше все равно не мог ждать... Сил больше не было ждать».
— Дружище, мне странно все происходящее, — сказал Трауб, поднимаясь, — я ценю шутки, но до тех пор, пока они не переходят границ уважительности друг к другу.
— Господин Трауб, — сказал Либо, тоже поднявшись, — не заставляйте меня применять силу.
— Вы забываетесь.
— Господин Трауб, я больше не стану повторяться.
«Что я сделаю с этим верзилой? — подумал Трауб. — Видимо, надо идти».
— Ну что ж, — заставил он себя улыбнуться, — пожалуйста. Если вы настаиваете — не драться же мне с вами.
— Благодарю вас, господин майор. Я глубоко признателен вам за то, что вы верно поняли мой долг.
Телефона у Либо не было. Была кнопка — зуммер тревоги и сигнал вызова машины из гестапо. Он нажал сигнал вызова машины.

Шеф гестапо разложил перед Траубом несколько фотографий и спросил:
— Это дьявольски интересно, майор. Ну-ка, покажите, какой здесь папа Либо?
Трауб внимательно посмотрел фотографии и сказал:
— Вообще-то в этом их сходстве было что-то неуловимое...
— Это поразительно. Писатели, писатели, я не устаю восхищаться вами. Нам бы, разведчикам, вашу память. Ну, какой из них?.. Мне это интересно с чисто профессиональной точки зрения.
«Нет, здесь его нет, — думал Трауб, — это все фотографии тридцатых годов, судя по костюмам. Что он хочет? Зачем ему эта игра? Здесь нет Либо. Здесь нет никакого сходства с тем парнем. Пожалуй, я бы заметил хоть какое-нибудь сходство, если б оно было».
— Здесь нет Либо.
— Какого Либо?
— Старшего.
— Того, которого вы интервьюировали на баррикадах в Гамбурге?
— Да. Именно того.
— Как его звали, не помните?
— Не помню, право. Просто Либо. Так его звали все.
— Это точно?
— Увы, да. Неужели я подвел этим вашего милого парня?
Шеф гестапо сделал ошибку — он не сумел сдержать себя. Сдержись он — и кто знает, как пошли бы дальнейшие события. Отпусти он с извинениями Трауба, поставь он за ним наблюдение, протяни от него связи к Тромпчинскому, Седому, Вихрю — никто не знает, как сложилась бы дальнейшая судьба Кракова. Но он не сдержался. Он ударил Трауба кулаком в губы и закричал:
— Сволочь продажная! Сволочь! Не было никакого Либо! Был Боль! А Либо есть только один! Ему была дана фамилия в интернате, понял? Встать! Отвечай немедленно, сволочь! Откуда к тебе пришла история этого Либо? Откуда? Ее знаю здесь один я! Ну!
Когда Трауба унесли в камеру, Либо обратился к шефу с вопросом:
— Господин бригадефюрер, есть ли хоть капля правды в словах Трауба?
Шеф гестапо тяжело дышал и вытирал лицо большим платком.
— Да, мальчик, — ответил он, — есть. Более того, в его словах все правда. Но это никак не бросает на тебя тень. Ты верный сын нации. Ты не сын врага, ты сын народа. Вспомни: ты говорил о своем задании кому-нибудь?
— Никому, господин бригадефюрер.
— Я верю тебе, сынок. Спасибо тебе, мальчик. Ты очень помог нам. Спасибо.
— Моя мать — тоже враг нации?
— Ты знаешь, я никогда не врал тебе. Я не могу соврать тебе и сейчас — моему брату и товарищу по партии: твоя мать была таким же врагом, как и отец.
— Она жива?
— Нет. — Шеф гестапо посмотрел в стальные, спокойные глаза Либо и повторил: — Нет. После того, как ее попытка покушения на жизнь твоего истинного отца, нашего фюрера, сорвалась, она была заключена в концентрационный лагерь. Она имела все возможности быть матерью немца, она могла воспитывать тебя, мальчик. Она бросила тебя и ушла к врагам. Она обрекла тебя на то, что ты был лишен ласки, лишен материнской руки. При попытке к бегству она была убита. Тебя приняли руки фюрера, сынок. Не так ли?
— Да, господин бригадефюрер.
— Рейхсфюрер СС знает твою историю, верит тебе и гордится тобой. Мы не можем врать друг другу. Прости меня за эту правду. Но я не могу врать тебе. Ты понимаешь?
— Я понимаю.
— В твоем сердце шевельнулась жалость?
— Жалость? К кому?
— Хорошо сказал, сынок, очень хорошо сказал. Если ты захочешь поговорить со мной еще, приходи в любое время дня и ночи. Мой дом открыт для тебя, мальчик. А сейчас иди, у меня будет много всяческой возни.
— Хайль Гитлер!
— Хайль Гитлер, сынок, хайль Гитлер!

Либо вернулся домой тем же размеренным шагом, каким шел из казармы СС, когда его окликнул Трауб. Он так же спокойно вошел к себе в квартиру, так же зажег свет, поглядев при этом на шторы светомаскировки, убрал со стола две чашки, вымыл их, спрятал в шкаф, потом вымыл ложку, тоже спрятал ее в шкаф, а потом застрелился.

На следующий день немцы начали мощное наступление в Арденнах, смяв войска союзников.
Личное и строго секретное послание от г-на Черчилля Маршалу Сталину
На Западе идут очень тяжелые бои, и в любое время от Верховного Командования могут потребоваться большие решения. Вы сами знаете по Вашему собственному опыту, насколько тревожным является положение, когда приходится защищать очень широкий фронт после временной потери инициативы. Генералу Эйзенхауэру очень желательно и необходимо знать в общих чертах, что Вы предполагаете делать, так как это, конечно, отразится на всех его и наших важнейших решениях. Согласно полученному сообщению, наш эмиссар, главный маршал авиации Теддер вчера вечером находился в Каире, будучи связанным погодой. Его поездка сильно затянулась не по Вашей вине. Если он еще не прибыл к Вам, я буду благодарен, если Вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января и в любые другие моменты, о которых Вы, возможно, пожелаете упомянуть. Я никому не буду передавать этой весьма секретной информации, за исключением фельдмаршала Брука и генерала Эйзенхауэра, причем лишь при условии сохранения ее в строжайшей тайне. Я считаю дело срочным.
6 января 1945 года.
Звенья одной цепи
Весь фокус заключается в том, что когда пишется история войны, то необходимо, анализируя все и всяческие аспекты этой громадной трагедии, строго следовать не за эмоциями, симпатиями или вновь открывшимися мнениями, но за фактами, которые хранятся в документах, газетах, архивах. История может с большой осторожностью принимать как достоверное воспоминания участников эпопеи. С еще большей осторожностью история должна относиться к безапелляционным утверждениям тех людей, которые волею судеб были знакомы либо с совокупностью проблем, либо с какими-то, пусть даже значительными частностями; сплошь и рядом такие люди страдают аберрацией памяти. История обязана называть все имена, перечислять все поражения и победы, не оправдывая одни и не приукрашивая другие.
Пимен только потому и остался в веках, что летопись свою вел отрешенно, как бы горька она ни была. Любая история — это история факта, иначе начинаются своеволие и подтасовка, которые, даже будучи рождены лучшими побуждениями, все равно отомстят неуважительностью современников и презрительной усмешкой потомков.
Как только историк становится пристрастным, как только он хочет поярче выписать зло и посильнее воспеть правду, как только историк начинает расставлять свои акценты в исследовании, так сразу же такое писание делается сомнительным упражнением в безответственности. Правда, только правда, вся правда — это великолепная присяга для историка, ибо от его свидетельств зависит не только становление взглядов одного человека, но воззрение поколений. А воззрение будущих поколений — это такая материализованная сила, которая может либо планету сохранить, либо превратить ее в груды известняковой или гранитной породы.

Начальник Управления военной контрразведки Мельников тогда, в госпитале, сказал:
— Бородин, ты ж не дитя. Нас можно ругать за жестокость предъявляемых нами требований, но я хотел бы посмотреть, как сложилась бы обстановка без «Смерша» в сорок первом и сорок втором, когда отходили, и в сорок третьем, когда было тоже не сладко, и в сорок четвертом, когда бесчинствовали оуновцы, и как будет в сорок пятом, когда придется заниматься гестаповцами и СС уже в самой Германии. Кому ими придется заниматься? То-то и оно — нам, «Смершу».
— Но здесь ведь совсем другое дело... Это мои люди, я их знаю. И если Вихрь доверяет Ане, значит, у него есть основания доверять ей.
— Другое дело, другое дело... Ты ж не дитя, Бородин. Деза, составленная гестапо, от нее была? Была. Это раз.
— А где два? Два — у меня в кармане. Она ушла, она предлагает комбинацию с полковником разведки Бергом. Это тоже не семечки. Так что не загибай пальцы, два — в мою пользу.
— Люблю я тебя за нежность характера, Бородин.
— Я тебя тоже люблю за нежность характера, не в этом суть вопроса.
— И в этом. Я в сорок третьем отпустил одного типа из оуна, перевербовавшись к нему. Вернее, как отпустил? Не отпустил — устроил спектакль с побегом. А потом всю его цепь получил и верную связь с его центром. Я их полгода дурил, полгода от них принимал оружие и связных. Может, у тебя таких комбинаций не было? Так я тебе напомню твоего троцкиста из Валенсии, если забыл.
— То оун, то троцкист, а здесь Аня.
— Аня, Аня... Что ты заклинания произносишь. Аня Аней, а полковник разведки Берг остается Бергом.
— Так что ж ты предлагаешь?
— Генштаб о той радиограмме, что передали, молчит?
— Молчит.
— Это твой единственный козырь. До тех пор, пока ты ничего не получил из Москвы, считай, что ты со мной советовался, а если и дальше будут молчать — в официальном порядке связывайся с Кобцовым, пусть подключается.
— Ты же знаешь его...
— Ну...
— Ты представляешь, что он сразу предложит?
— Представляю. А ты диалектику чтишь?
— Попробуй не почти. Он сразу дело накрутит.
— И правильно сделает, — усмехнулся Мельников. — А что касается диалектики — единство и борьба противоположностей. Борись. За кем правда, тот и возьмет.
— Пока я с ним буду бороться, дело остановится.
— А что у тебя Вихрь — дитя? Он же серьезный парень. В конце концов победителей не судят.
— Ты что, Кобцова, что ль, боишься?
Мельников пожевал белыми губами, сдержал приступ кашля, от этого лицо его посинело, потом он закрыл глаза, долго приходил в себя, осторожно выдыхая носом, и сказал:
— Я боюсь только одного: как бы этот самый Берг не переиграл всех наших, и тогда Краков взлетит на воздух. Вот чего я боюсь. Ты ж понимаешь.
— Я попробую сегодня связаться с Генштабом.
— Ты их не поставил в известность?
— Я сразу приехал к тебе.
— А еще говорят, что разведчики и особисты плохо живут.
— Мельников с Бородиным живут хорошо.
Мельников посмотрел на Бородина воспаленными, блестящими глазами, поманил его пальцем, тот нагнулся; Мельников, зажав рот платком, прошептал:
— Разведка, узнай у врачей: скоро мне в ящик, а?
— Ты что?
— Борода, ты меня только не вздумай успокаивать. Я все понимаю. Я старый-престарый, битый-перебитый чекист. Ну... Валяй... Попробуй. Я б сбежал, да ведь заразить страшно. Они молчат, не говорят мне, открытая форма или безопасный я для окружающих.
Бородин ушел. Он вернулся через полчаса, сел возле своего друга.
Мельников сказал:
— Если б ты пришел резвый и стал меня по руке хлопать, я б сразу понял: адью!
— Они говорят, что выцарапаться можно, — ответил Бородин, — можно, хотя все это зависит от тебя больше, чем от них.
— Дурачье. А они все темнили. Мне, если темнят, лучше не жить. Спасибо, Борода. Тогда выцарапаюсь. Одолею проклятую.
— Я к тебе завтра приеду.
— Если сможешь...
— Смогу. И послезавтра приеду.
— Слушай, а где твой капитан?
— Высоковский?
— Да.
— В штабе.
— Ты его к ним забрось. Со всеми полномочиями.
— Не дожидаясь новостей из Москвы?
— Ну, погоди день, от силы — два.

Когда Бородин вернулся к себе, его ждали три новости. Первая — приказ Верховного о наступлении по всему фронту для помощи западным союзникам в Арденнах; вторая — Ставка наградила всех участников группы «Вихрь» орденами Боевого Красного Знамени за операцию «Ракета», а третья новость лежала перед Высоковским: радиограмма от Ани, в которой та сообщила о том, как был арестован гестапо Вихрь, как он бежал и что ей об этом побеге говорил полковник Берг.

— Ну что ж... — протянул Бородин и начал растирать лоб. — Давайте, милый, отправляйтесь к ним. Просто-таки в самое ближайшее время надо лететь. А как там поступать, ей-богу, рецептов здесь дать не могу. Станьте дублером Вихря, что ли. Все его связи возьмите на себя. У них там формально один чистый человек остался — Коля, на него и ориентируйтесь. У меня такое мнение, что там какая-то трагическая путаница. А гадов там нет. Хоть мне голову руби, я в это верю, несмотря на то, что объективно там все плохо.

Высоковский на связь к Вихрю не вышел. В том месте, где он выбросился с парашютом, была перестрелка, и какой-то человек, видимо, раненый, бросился в реку: за ним гнались с собаками. Люди из разведки Седого провели опрос свидетелей — по описанию внешности человека им был капитан Высоковский.
Человек со специальностью
Неделю Берг выжидал, что даст Арденнское наступление. В случае, если бы продвижение Моделя и фон Рундштедта было стремительным и успешным, в случае, если бы он, грамотный военный разведчик, понял, что наступил действительно тот самый перелом в войне, о котором трубил Геббельс, тогда, он решил для себя, Коля и Вихрь будут переданы им в гестапо. Берг понимал, что это, конечно же, рискованно со всех точек зрения. Но он устал, смертельно устал в своей игре и поэтому стал временами поддаваться не разуму, но чувству.
Все определилось окончательно, когда после победных кинохроник, в которых были показаны пленные янки и смеющиеся немецкие «панциргренадирен», после ликующего обращения к народу Геббельса и Штрейхера Бергу попалось обращение Моделя к своим войскам, где он писал: «Нам удалось расстроить запланированное противником наступление на нашу родину». Этого для Берга оказалось достаточным, чтобы разум подсказал ему: последняя попытка сорвалась. Это было наступление отчаяния, но не перспективы. Этого еще не поняли солдаты, полковник Берг это понял точно. И сразу после этого он вызвал своего агента, которому была присвоена кличка «Отто». Этим агентом был Коля.
— Вот что, — сказал Берг, когда они вышли на улицу, — передайте своему шефу, чтобы он не появлялся в городе. Его фотография есть в гестапо, его очень ищут, равно как и вашу радистку.
— Откуда у гестапо может быть фотография моего шефа? — удивился Коля.
Берг быстро глянул на него и понял — все понял: он достаточно долго работал в контрразведке против русских, чтобы понять то положение, в котором очутился шеф русской резидентуры.
— Вот что, — сказал он, — устройте мне как можно скорее встречу с вашим шефом.
Берг решил, что он, побеседовав с глазу на глаз, укрепит свои позиции на будущее: разведчики понимают великое умение продавать и покупать тайны друг друга.
— Хорошо, — сказал Коля. — Устрою.
— Теперь дальше... Мы получили кое-какие данные о том, что ваши готовят наступление. Вы не в курсе?
— Нет.
— Вы передали своим те данные о защитном вале по Висле — Одеру?
— А что?
— Нет, ничего. Просто интересуюсь. Как вышли снимки?
— Снимки получились хорошие.
— Не сердитесь на меня, но в данном случае положитесь на мой опыт: эти снимки надо переправить вашим. По радио это и опасно и неполно.
— Вы что, хотите предложить свою кандидатуру для перехода линии фронта?
— Скажите, пожалуйста, подозрительность — это национальная черта русского характера или благоприобретенная? — улыбнувшись, спросил Берг.
— Вы имеете в виду бдительность, по-видимому, — тоже улыбнулся Коля.
— Нет, я имею в виду подозрительность, именно подозрительность.
Коля остановился и сказал:
— Полковник, вы давно не замечали, как приятно скрипит снег под ногами?
— Что, что?
— Ничего, — ответил Коля, — просто я впервые за всю войну заметил, как это прекрасно, когда снег скрипит под ногами.
— У вас плохо с обувью? Я могу выдать вам сапоги.
Коля снова улыбнулся.
— Нет, — ответил он, — сапоги у меня хорошие. Спасибо.
— Почему вы смеетесь?
— Это просто так... Это у меня иногда бывает.
— Сколько вам лет?
— У нас год войны засчитывают за три.
— Мало.
— Сколько бы вы предложили?
— Год за столетие.
— Полковник, мне нужен Краух, — сказал Коля внезапно.
Полквартала они шли молча. Город, словно чувствуя приближение чего-то грозного и неотвратимого, был затаенным, бело-черным, как в трауре.
— Это сложно.
— Я понимаю.
— Когда он вам нужен?
— Он мне нужен сейчас.
— Это сложно...
— Откуда вам пришли данные о нашем готовящемся наступлении?
— То есть?
— Что это: аэроразведка, тактическая разведка или это данные из центра?
— Данным из центра я приучил себя не очень-то верить.
— Почему?
— Фантазеров много. И потом, они все переворачивают с ног на голову: как решит фюрер, как он оценит объективные данные, так и будет считаться всеми остальными.
— Это хорошо...
— Да?
— Конечно.
— Очень хорошо... Из-за этого «хорошо» вы сейчас в Кракове и я работаю на вас.
— Даже если б фюрер не ставил данные с ног на голову, все равно мы были б здесь...
— Вы тактичный человек.
— Потому что не сказал о вас?
— Конечно.
— Все равно подумал, — сказал Коля. — Если по правде...
— Знаете, высшая тактичность заключается в том, чтобы говорить не все, о чем думаешь про себя.
— Это тактичность современности. Мы хотим, чтобы в будущем высшая тактичность человека заключалась как раз в ином: что думаешь, то и говоришь.
— Этого же хотел Христос.
— У Христа не было государства и армии — такой, как у нас.
— Это занятно... Государство и армия во имя того, чтобы все люди говорили друг другу только то, что думают...
— У вас есть братья?
— Нет.
— А сестры?
— Нет.
— У меня тоже. Поэтому я особенно точно представляю себе, какими должны быть отношения между братьями.
— Боже мой, какие же вы все мечтатели...
— Нам об этом уже говорили.
— Кто?
— Есть такой английский писатель Герберт Уэллс.
— Вы что, знакомы с ним?
— Знаком.
— Где вы с ним встречались?
Коля снова улыбнулся.
— Полковник, — сказал он, — это моя тайна. Во всяком случае, это точно. Он сказал, что мы все кремлевские мечтатели... Так как же с Краухом?
— Надо подумать. Когда я увижу вашего шефа?
— Завтра утром.
— Хорошо. Я не спрашиваю, где. Вы, видимо, найдете возможность устроить эту встречу достаточно ловко.

Первый вопрос, который Вихрь задал Бергу, был о Траубе.
— Это для меня новость, — ответил полковник. — Я ничего об этом не знал.
— Как узнать подробности?
— Это невозможно. Гестапо не пускает нас к себе. Мы — армия, они — партия.
— Что можно сделать?
— Ничего.
— Как ему помочь?
— Вам хочется достать с неба луну? Я не берусь выполнить это ваше желание. Оставим Трауба, хотя мне его жаль: это талантливый журналист. Вернемся к нашим играм. Я просил Отто передать вам, чтобы вы не появлялись в городе, Попко...
Вихрь медленно потушил сигарету и спросил:
— А вы говорите, что вас до гестапо не допускают.
— Первый раз вы со мной откровенны.
— Третий. Не в этом дело.
— А в чем же?
— Сейчас — в Траубе и Краухе.
— Нет. В вас.
— Да?
— Да. Вы понимаете, что будет с вами, если папка из гестапо попадет к вашим? Вас дезавуируют. Разве нет? Тем более вы скрывали это от своих сотрудников, даже Отто про это не знал.
— Мое командование узнает об этом, полковник. Не будьте моим опекуном, пожалуйста. У вас не вышло с Мухой, не выйдет и со мной. Я ж знаю вас по Мухе: я его расстрелял — теперь нет смысла скрывать. Но это — прошлое, так что не удивляйтесь; у вас свои козыри, у меня свои. Мои посильнее. Помогите с Краухом.
— Вы связывались с центром?
— Нет.
— Очень хорошо, что вы ответили мне правду: от вас был только один короткий перехват. Так что меняйте точку, она засечена.
— Где?
— Точно сказать пока не могу, но где-то к северо-западу от Кракова, километрах в тридцати.
«Точно, — отметил для себя Вихрь, — охотничий домик именно там. Но ведь Аня не могла выходить на связь сама, без моего разрешения. В чем же дело?»
— Это не наши люди, — сказал Вихрь, — тем не менее спасибо, учтем. Видимо, это партизаны или накладки вашей системы.
— Последнее исключите.
«А может, какое несчастье с Аней?! — вдруг мелькнуло у Вихря. — Девочка там одна! Короткая связь! Может, ее взяли там случайно?»
— Вы убеждены? Ваш аппарат в этом смысле безгрешен?
— Абсолютно.
— С центром я свяжусь сегодня. Завтра я или мои люди передадут все относящееся к вам.
— Хорошо.
— Когда вы продумаете операцию с Краухом?
— К завтрашнему дню я что-нибудь надумаю. Отто будет знать. Он вам скажет... С Краухом надо сделать все так, чтобы было просто, без мудрствований... Видимо, на мудрствование у нас нет времени... Я попробую что-нибудь подсказать...
— Хорошо.
— До завтра.
— Всего хорошего.
«Может быть, Трауб показал на Тромпчинского? — ужаснулся Вихрь. — А тот привел их на явку в лес? Нет. Этого не могло быть. Тромпчинский никогда не сделает этого. Тромпчинский — железный человек, его не сломать. В городе его нет — надо срочно ехать за город, предупредить, чтобы он скрылся, и забирать Анюту. У Седого есть запасные квартиры».

Когда Вихрь рывком отворил дверь охотничьего домика, Аня поднялась и сказала Тромпчинскому, который стоял за спиной Вихря:
— Подожди.
— Нет времени, Аня, — сказал Вихрь, — обо всем — после.
— Пусть он выйдет, — снова сказала Аня, и Вихрь увидел в ее руке парабеллум.

«Бородину.
То, что передала Аня, правда. Я был в гестапо. Для того чтобы бежать, дал согласие на перевербовку. Завтра даю очную ставку Ане и Бергу. Прошу санкционировать продолжение работы, которая вступила в решающую фазу. Спасение Кракова гарантирую. Был, есть и остаюсь большевиком. Прошу принять данные на Берга, сообщенные им Коле...»
И в самом конце:
«Штаб гитлеровцев получил данные о передвижениях на нашем фронте, которые расцениваются Бергом как подготовка к возможному наступлению. Примите меры. Связь прерываю. Выйду сегодня ночью.
Вихрь».
Кобцов вернул Меньшикову донесение, покрутил головой, хмыкнул и сказал:
— Очевидное дело... В этом случае и руководство не колебалось бы в оценке всей этой катавасии.
— А ты? — спросил Бородин. — Как ты?
— Я себя от руководства не отделяю. А ты?
— Знаешь, — медленно ответил Бородин, — я старался себя никогда не отделять от нашего дела, а в открытом афишировании своей персональной преданности руководителям есть доля определенной нескромности. Не находишь?
— Не нахожу.
— Ну, это — твое дело, — пожал плечами Бородин.
— Именно.
— Давай будем связываться с руководством.
— Это верно. Что им говорить? Как предлагаешь?
— А ты?
— Мы ж с тобой не в прятки играем.
— Хорошая игра, между прочим. Иногда не грех.
— Тоже справедливо. Только там, — Бородин кивнул головой на радиограмму, — люди. Им не до пряток с нами. Они с врагом в прятки играют.
— Слова, слова, — поморщился Кобцов, — до чего ж я не люблю эти самые ваши высокие слова!.. Люди. Люди, понимаешь, порождение крокодилов.
— Это хорошо, что ты классику чтишь. Только за теми людьми — дело. Спасение Кракова. И мы с тобой за это дело отвечаем в равной степени. Или нет? Я готов немедля отправить им радиограмму: пусть идут через фронт на проверку.
— Не лишено резона.
— Вот так, да?
— Вот так. Именно.
— Хорошо. Сейчас я составлю две радиограммы. Первая: немедленно переходите линию фронта в таком-то квадрате — детали мы с тобой согласуем, где их пропустить. А вторую я составлю иначе. Я ее составлю так: продолжайте работу, обеспечьте выполнение поставленной перед вами задачи по спасению Кракова. Какую ты завизируешь, ту я и отправлю. Только подошьем к делу обе. Ладно? Чтобы, когда Краков взлетит на воздух, мы с тобой давали объяснение вдвоем. Ну как?
Кобцов достал пачку «Герцеговины Флор», открыл ее, предложил Бородину, и они оба закурили, не сводя глаз друг с друга.
— Слушай, товарищ полковник, — сказал Кобцов, глубоко затягиваясь, — а какого черта, собственно, мы с тобой всю эту ерундистику с бюрократией разводим? Нас учат доверять человеку. Неужто ты думаешь, что я могу тебе хоть в самой малости не верить? Ты, как говорится, хозяин — барин. Я — зам. Только зам. Принимай решение — и все. Как считаешь нужным, так и поступай.
— Уходишь, значит...
— Я?
— Нет, зайчик.
— Вот странный ты какой человек. Ты ко мне пришел посоветоваться, так?
— Точно.
— Ну, я тебе и советую: поступай, как тебе подсказывает твоя революционная сознательность.
— А тебе что подсказывает твоя революционная сознательность?
— Она мне подсказывает верить тебе. Персонально — тебе. Ты за своих людей в ответе, правда? Тебе и вера.

Бородин поехал к Мельникову. Тот выслушал его, прочитал обе радиограммы и написал на уголке той, что предлагала Вихрю продолжать работу: «Я — за. Начальник Управления контрразведки «Смерша» фронта полковник Мельников».
— Только Кобцову своему покажи. И передай ему: полковника Берга, если он действительно под той фамилией работал в Москве, что передал Вихрь, я знал. Я с ним пару раз даже пил на приемах в Леонтьевском переулке, у них в посольстве. По внешнему описанию твоего Вихря это он. Это очень серьезно, очень перспективно. Тут есть куда нити протягивать, тут можно в Берлин нити потянуть или куда подальше. О будущем надо думать...

Аппель подъехал к дому Крауха, попросив эсэсовского шофера уступить ему эту дневную ездку, чтобы была свободной ночь.
— Шалун, — сказал эсэсовский шофер, — ах ты шалун.
— Я не просто шалун, — ответил бледный Аппель, — я шалун с салом.
И он протянул эсэсовцу шматок сала.
— Мне действительно надо сегодня ночью быть свободным.
— Ладно. Езжай. Скажешь, что моя машина на ремонте.

Вернувшись в штаб, Бородин сел писать рапорт руководству о том, что в Кракове действует разведгруппа, в задачу которой вменяется сохранить город от полного уничтожения. Бородин в своем рапорте докладывал, что, видимо, тот определенный риск, на который пошел командующий фронтом, решивший, во-первых, не замыкать кольцо окружения с тем, чтобы не вести уличные бои, и, во-вторых, запретивший артиллерийский обстрел непосредственно Кракова, полностью оправдан и что он, Бородин, принимает на себя всю меру ответственности за работу группы «Вихрь», поклявшейся взрыва города не допустить...

Краух отворил дверцу, тяжело сел в автомобиль, поздоровался с Аппелем и сказал:
— В гестапо.
— Слушаюсь, господин полковник.
— Что у вас сзади за мешки?
— Это не мешки, господин полковник.
— А что же это?
— Там канистры, они прикрыты сверху мешковиной.
— А в багажнике что вы возите?
— В багажнике масло и баллоны. Я люблю запасаться всем впрок, господин полковник.
— Это хорошая черта, но важно, чтобы в машине не воняло.
— О, нет, нет, господин полковник. — Аппель посмотрел на счетчики и сказал:
— Вы не позволите мне подвернуть к заправочному пункту?
— Раньше вы этого не могли сделать?
— Прошу простить, господин полковник, не мог.
— Это далеко?
— Нет, нет, пять минут, господин полковник.
— Ну, езжайте же, — поморщился Краух. — А где мой личный шофер?
— Текущий ремонт, господин полковник.

Машина миновала контрольный пункт. Эсэсовцы на КПП вытянулись, откозыряв Крауху. Тот ответил им, чуть приподняв левую руку. Опустив руку, Краух почувствовал, как что-то уперлось ему в затылок. Он чуть обернулся. Сзади сидел человек в немецкой военной форме без погон.
— Это что за фокусы? — спросил Краух.
— Это не фокусы, — ответил Коля, стягивая с колен мешковину, — благодарите бога, для вас война кончилась, Краух.

Берг точно сообщил Вихрю расположение контрольных постов вокруг города. Коля точно рассчитал время и место. Аппель точно вывез Крауха через тот КПП, который вел к Седому — на конспиративную явку в Кышлицах...

Краух ползал по полу темного погреба, куда его привезли, и кричал:
— Я инженер, я инженер, а не военный! Не убивайте меня, я молю вас, не убивайте меня!
— Тише, пожалуйста. Вас никто не собирается убивать.
— Вы немец, да? Скажите мне, что вы немец. Ведь слышу: вы немец! Зачем все это?! Молю вас!
— Я русский, — ответил Коля, — не кричите же, честное слово... Ну, успокойтесь. Вы мне нужны живым. Вы будете жить, если передадите мне схему минирования Кракова, способы уничтожения города, время и возможность предотвращения взрыва.
— Хорошо, хорошо, я все сделаю, я привезу вам схемы, все схемы...
— Нет. Вы нарисуете эти схемы сейчас.
— Но вы не убьете меня потом? Имейте в виду, я знаю схемы уничтожения Праги — это я делал, я один знаю все! Больше этого не знает никто. Я инженер, мне приказывали, я ненавижу Гитлера! Я инженер!
Коля усмехнулся и спросил:
— Словом, человек со специальностью, да?
— Да, да! Вы правы, человек со специальностью! С гражданской специальностью. Я умею строить, я созидатель... Эти проклятые нацисты заставляли меня разрушать... Это они, они! Я мечтал строить, только строить...
— Ну, договорились: рисуйте схемы Кракова и Праги. Вы нам нужны живым. Перестаньте только, прошу вас, так трястись. Вы же офицер, господин Краух, офицер...
Как и посоветовал Берг, группа прикрытия из разведки Седого отогнала машину Аппеля на проселок и там имитировала взрыв противотанковой мины. А поскольку в багажнике у Аппеля было пять канистр с бензином, машина вспыхнула, словно сухой хворост. А в ней — трупы двух предателей из полиции, расстрелянных за день до этого по решению подполья. Следовательно, алиби было сохранено полное; гестапо не переполошится и не станет лихорадочно менять схему приводов для взрыва Кракова — оснований для такой подстраховки маскарад со взорванной машиной Крауха не давал.
Так, во всяком случае, считал Вихрь.
Каждому — свое
После того как Аппель и Крыся вместе с Краухом и с тремя разведчиками Седого были переправлены в горы, к партизанам — дожидаться прихода Красной Армии, — на запасной явке Седого в погребе собрались Коля, Вихрь, Аня, Тромпчинский и Берг.
Вихрь. Аня, хочешь спросить полковника обо мне?
Аня. Не надо. Я получила все от Бородина. Это важнее.
Вихрь. Спроси.
Берг. Девочка, я иначе не мог.
Вихрь. Почему?
Берг. Потому что тогда я играл всерьез.
Коля. Ложная вербовка?
Берг. Да.
Вихрь. Когда вы от нее отказались?
Берг. Когда понял неизбежность конца. Врать про мою оппозиционность режиму с самого начала глупо и недостойно меня. Я был за режим до тех пор, пока не понял его обреченности.
Аня. Вы знаете, что такое ненавидеть?
Берг. Я никогда не знал ненависти. Я всегда выполнял свой долг.
Вихрь. Аня, полковник помогает нам честно. Это проверено.
Берг. Что ж... Я могу ее понять.
Коля. Только понять?
Берг. Понять — это оправдать.
Вихрь. Время! Берг, вы уходите со своими. Вас найдут люди, которые дадут вам половинку фотографии. Вот этой. Я вам возвращаю половинку вашего семейства. Дети остаются у вас, вы — у меня. Тот, кто вернет вам вас, значит, тот человек от меня.
Берг. Вы сохраняете юмор. Это великолепно.
Вихрь. До свидания, Берг.
Берг. Господа, как разведчик, должен сказать, что я восхищен вашей работой. Вам помогал бог. До свидания. Отто, мне подождать вас здесь или выйти?
Коля. Подождите здесь.
Вихрь. Коля, ну-ка отойдем...
Коля. Иду.
Вихрь. Колечка, он тебе уже выдал документы?
Коля. Да. Я откомандирован командованием группы армий «А» в штаб РОА, к Власову, в Прагу.
Вихрь. Задачи ясны?
Коля. Спасать Прагу.
Вихрь. Коленька, держись, братишка. Фраза довольно банальная, да иной не скажешь...
Коля. Спасибо тебе, Вихрь.
Вихрь. Это за что?
Коля. Просто так.
Вихрь. И тебе спасибо.
Коля. Каждую субботу с девяти до десяти возле входа в отель «Адлон» меня будет ждать связь.
Вихрь. Человек с двумя кульками картошки. Пароль...
Коля. Я все помню.
Вихрь. Если что — уходи через фронт...
Коля. Если что — скажи маме про... отца...
Вихрь. Все будет как надо. Ты сам скажешь ей. Счастливо, Коленька...
Коля. Счастливо, Ветерок...

— Аня...
— Да?
— Девочка, ты сейчас уйдешь на конспиративную квартиру Палека.
— Нет.
— Что?
— Я никуда от вас не уйду.
— Маленькая, давай не будем устраивать карусель с приказами. Я не стану вращать глазами и шептать: «Я тебе приказываю». Анечка, я просто тебя прошу.
— А я вас прошу.
— Ты почему меня называешь на «вы»?
— Потому что я вас люблю.
— Неловко, они нас ждут...
— Ну и пусть...
— Анечка, хороший, курносый, веснушчатый мой человечек... Ты уйдешь...
— Знаете, я вот часто думаю: мы такие красивые слова научились говорить, а все равно сплошь и рядом обижаем друг друга. Обидеть очень легко. В мыслях, усмешкой, взглядом. А особенно легко мужчине обидеть женщину.
— О чем ты?
— О том, что мне просто не для кого жить, если я останусь одна.
— Я вернусь. Мы все вернемся, о чем ты? Мы встретим наши танки и вернемся.
— Война — это ж не расписание поездов.
— Аня!..
— Я никуда от вас не уйду. Я как собака пойду за вами. Хотите — можете пристрелить.
— Это глупо.
— Ну и пусть.
Вихрь пожал плечами и вздохнул.
— Как мне доказать тебе, что это нелепо и не нужно?
— Очень просто.
— Ну?
— Не спорить. И взять меня с собой.
Вихрь отошел к Седому и сказал:
— Товарищи, прошу всех сверить часы. Завтра мы увидим наших в два часа ночи... Наша задача — нарушить кабель взрыва Кракова.

Маршал Конев:
«К этому времени прорыв немецкой обороны был осуществлен на фронте в двести пятьдесят километров и на глубину до ста двадцати — ста сорока километров. К этому времени войска фронта разгромили основные, главные силы 4-й танковой армии, 24-го танкового резервного корпуса и нанесли значительное поражение 17-й немецкой полевой армии, входившей в группу армий «А», которой командовал генерал Гарпе.
Достигнутые успехи создавали выгодные условия и для развития дальнейшего наступления на главном — Бреславском направлении и для удара во фланг и тыл краковско-силезской группировки немцев.
Используя все, что было у них под руками — и остатки отходящих частей и подбрасываемые из глубины резервы, — немцы стремились во что бы то ни стало задержать дальнейшее продвижение нашей главной группировки к Одеру. Но одновременно с этим они продолжали упорно оборонять Краков и, по всей видимости, несмотря на критическое положение, которое создалось у них севернее, готовились оказать самое ожесточенное сопротивление в Силезском промышленном районе. Да и странно было бы, если бы они не собирались здесь драться. Силезский промышленный район по выпуску своей продукции занимал у них второе место после Рура, который, кстати сказать, тоже очутился к тому времени под прямой угрозой со стороны наших союзников. Видимо, немцы рассчитывали, опираясь на сильно укрепленный Краковский крепостной район, сдержать нас, а в последующем, при первой возможности, нанести удар на север — во фланг и тыл нашей главной группировки, сорвать наше наступление и удержать за собой весь Силезский промышленный район.
Очевидно, здесь будет уместно сказать несколько слов о силе немецкого сопротивления, с которым мы столкнулись в этой операции вообще, беря ее целиком. Во-первых, надо отметить, что к началу операции немецкие дивизии (в особенности стоявшие против Сандомирского плацдарма) были укомплектованы и перед началом сражения имели в своем составе до двенадцати тысяч солдат и офицеров каждая. То есть, иначе говоря, к тому времени немецкая пехотная дивизия по своему людскому составу примерно соответствовала двум нашим стрелковым дивизиям.
Мы с самого начала ожидали, что немцы будут драться упорно, тем более что в перспективе дело шло о перенесении наших действий уже непосредственно на территорию Третьей империи. Тяжелая обстановка, складывающаяся в конце войны для немецкой армии, пока еще не вносила, надо сказать, почти никаких поправок в характер действий немецких солдат на поле боя: немецкий солдат продолжал драться так же, как дрался раньше, отличаясь, особенно в обороне, стойкостью, порой доходившей до самопожертвования. Организация армии оставалась на высоте, дивизии были укомплектованы, вооружены и снабжены всем или почти всем, что им полагалось по штату. В этих условиях говорить о моральной сломанности немецкой армии пока не приходилось. Надо добавить к этому и такие немаловажные факторы, как, с одной стороны, геббельсовская пропаганда, которая пугала солдат, уверяя их, что мы не оставим от Германии камня на камне и угоним в Сибирь все немецкое население, а с другой стороны, те жестокие репрессии, которые к этому времени еще более широко распространились в немецкой армии.
Ко всему этому следует добавить и заметный подъем духа, вызванный в немецкой армии наступательной операцией в Арденнах, которую сумела широко использовать немецкая пропаганда. Судя по показаниям пленных, в среде солдат и офицеров было в то время довольно широко распространено мнение, что, разбив союзников в Арденнах и принудив их к сепаратному соглашению, германскому командованию удастся бросить свои силы со всех фронтов против Советского Союза. И эта точка зрения распространялась даже и тогда, когда немецкая наступательная операция в Арденнах окончательно выдохлась.
Девятнадцатого января рано утром я выехал на наблюдательный пункт 59-й армии к генералу Коровникову. Наступавшие все эти дни с боями войска Коровникова подтягивались для нанесения удара непосредственно по Кракову с севера. И наблюдательный пункт находился уже в виду города.
Оценив вместе с командующим армией обстановку на месте, мы решили направить приданный армии 4-й гвардейский танковый корпус генерала Полубоярова в обход западнее Кракова. В сочетании с наступлением 60-й армии, выходившей в это время к юго-восточным и южным окраинам Кракова, все это создавало для немцев угрозу окружения.
Войска самой 59-й армии в то утро готовились к штурму. Им была поставлена задача ворваться в город с севера и овладеть мостами через реку Висла, лишив противника возможности продолжать дальнейшее сопротивление в самом городе.
Для меня было очень важным добиться стремительности действий всех войск, участвовавших в наступлении на Краков. Только наша стремительность могла спасти Краков от разрушений. А мы во что бы то ни стало хотели взять его неразрушенным. Мы заранее отказались от ударов артиллерии и авиации по самому городу. Это было категорически запрещено. Но зато укрепленные подступы к городу, на которых строилась немецкая оборона, мы в это утро подавили артиллерийским огнем самым основательным образом.
Спланировав на наблюдательном пункте предстоящий удар, мы вместе с Коровниковым выехали на «виллисах» непосредственно в боевые порядки его войск. Корпус Полубоярова уже входил в город с запада, а на северной окраине вовсю шел бой.
Продвижение было успешным. Немцы вели по нашим войскам ружейный, автоматный, пулеметный, артиллерийский, а временами и танковый огонь, но, несмотря на шум и треск, все-таки чувствовалось, что этот огонь уже свертывается, что, по существу, противник уже сломлен угрозой обхода танков Полубоярова и решимости, несмотря на угрозу окружения, зацепиться за город и засесть там у него уже нет. Корпус Полубоярова вот-вот мог перерезать последнюю дорогу, идущую на запад. У немцев оставалась только одна дорога — на юг, в горы. И они начали поспешно отходить.
В данном случае мы не ставили себе задачи окружить немцев в городе. Если бы мы это сделали, нам бы потом долго пришлось их выкорчевывать оттуда, и мы, несомненно, разрушили бы город. Как ни соблазнительно создать вокруг противника кольцо окружения, в данном случае мы, хотя и располагали такой возможностью, не пошли на это. Поставив противника перед реальной угрозой охвата, мы вышибали его из города прямым ударом пехоты и танков.
К вечеру части Коровникова, громя немецкие арьергарды, прошли весь город насквозь, а части 4-го танкового корпуса с северо-запада и части 60-й армии с востока и юго-востока нанесли крупные потери немцам — уже на выходе и после их выхода из Кракова.
...Мин в городе немцы заложили больше чем достаточно. Мины были заложены под все основные сооружения, под многие исторические здания.

— Товарищи, прошу всех сверить часы. Завтра мы увидим наших. В два часа ночи... Нам поставлена задача нарушить кабель взрыва Кракова.

В одиннадцать часов вечера, когда по шоссе от Кракова отступали войска немцев, в трехстах метрах от них на снежном поле в маскировочных халатах работали Вихрь, Аня, Тромпчинский, Седой и его люди. Они долбили мерзлую землю и оттаскивали ее в белых мешках в лес. Они продирались сквозь окровавленную ледяную, коричневую, острую землю к тому кабелю, в котором была смерть Кракова. Шурф становился с каждым часом все шире и глубже, а потом руки Вихря ощутили бронированный кабель. Вихрь лег на спину и увидел небо, а в небе, среди звезд, совсем рядом с собой бледное лицо Ани.
— Все в порядке, девочка, — сказал он и заплакал. — Здесь. Давайте шашку, братцы, будем рвать. Вот он, кабель.
У Седого тряслись руки и ходила челюсть, он тоже плакал и хлюпал носом.

Лично и строго секретно от Премьера И. В. Сталина Президенту г-ну Ф. Рузвельту
Сегодня, 15 января, имел беседу с маршалом Теддером и сопровождавшими его генералами. Как мне кажется, взаимная информация получилась достаточно полная. С обеих сторон были даны исчерпывающие ответы на поставленные вопросы. Должен сказать, что маршал Теддер производит самое благоприятное впечатление.
После четырех дней наступательных операций на советско-германском фронте я имею теперь возможность сообщить Вам, что, несмотря на неблагоприятную погоду, наступление советских войск развертывается удовлетворительно. Весь центральный фронт, от Карпат до Балтийского моря, находится в движении на запад. Хотя немцы сопротивляются отчаянно, они все же вынуждены отступать. Не сомневаюсь, что немцам придется разбросать свои резервы между двумя фронтами, в результате чего они будут вынуждены отказаться от наступления на Западном фронте. Я рад, что это обстоятельство облегчит положение союзных войск на западе и ускорит подготовку намеченного генералом Эйзенхауэром наступления.
Что касается советских войск, то можете не сомневаться, что они, несмотря на имеющиеся трудности, сделают все возможное для того, чтобы предпринятый ими удар по немцам оказался максимально эффективным.
15 января 1945 года.
В форте Пастерник раздался телефонный звонок из полевого штаба, покинувшего Краков еще вчера.
— Либенштейн, — прокричал шеф гестапо, — рвите к черту этот вшивый город, войска почти все прошли!
Либенштейн приказал эсэсовцам из охраны:
— Заводите машины, уезжаем!
Он подошел к большим черно-красным кнопкам и, глубоко вдохнув, нажал их. Чуть присел, ожидая взрыва. Взрыва не было. Либенштейн открыл глаза и медленно выдохнул воздух. Он снова нажал на кнопки, и снова взрыва не последовало.
Зазвонил телефон.
— Ну?! — орал шеф гестапо. — Что вы там тянете?!
— Я нажимал на кнопки. Взрыва нет...
— Что?! Вы с ума сошли?!
— Господин бригадефюрер...
— Берите охрану, у вас там сто человек СС, и пройдите по всему кабелю! По всему! Ясно вам?!

Личное и строго секретное послание от г-на Черчилля Маршалу Сталину
Я очень благодарен Вам за Ваше послание, и я очень рад, что маршал авиации Теддер произвел на Вас такое благоприятное впечатление.
От имени Правительства Его Величества и от всей души я хочу выразить Вам нашу благодарность и принести поздравления по случаю того гигантского наступления, которое Вы начали на Восточном фронте.
Вам, несомненно, теперь известны планы генерала Эйзенхауэра и в какой степени осуществление их было задержано превентивным наступлением Рундштедта. Я уверен, что на всем нашем фронте бои будут идти непрерывно. Британская 21-я армейская группа под командованием фельдмаршала Монтгомери начала сегодня наступление в районе к югу от Роермонда.
17 января 1945 года.

Реакция Гитлера на сообщение о стремительном прорыве русских войск маршалов Жукова и Конева была неожиданной. Это сообщение фюреру передали во время обеда — если дела этого требовали, Гитлер прерывал обед.
По прежним временам — Борман, обедавший с ним сегодня, знал это точно — Гитлер наверняка выскочил бы из-за стола и отправился в соседнюю комнату, к военным. Но — и это было главным, поразившим Бормана, — Гитлер только чуть согнулся над тарелкой, мгновение сидел, как бы замерев, а потом отодвинул вареную свеклу с луком и попросил:
— Очень хочется кофе... Занятная деталь: мой пес Блонди тоже вегетарианец, я наблюдаю за ним довольно долго. Видимо, это разумно, раз животные своим инстинктом дошли до этого.
Когда подали кофе, Гитлер отпил маленький глоток и чуть улыбнулся:
— Помню, как-то я поехал в лагерь молодежи «Арбайтсдинст». Меня окружили бронзоволицые, развитые, прекрасно сложенные молодые люди. И я подумал: «Какая же глупость происходит в нашем кино!» Продюсеры подбирают себе на главные роли кретинов — сморщенных, горбатых, некрасивых мужчин. Неужели Германия бедна героями? Разве молодые люди из этого лагеря не могут стать звездами экрана? Специфика работы с актером? Я не знаю большего абсурда, чем эта отговорка! Конечно, это будет смелый эксперимент, если в кино пойдут сами герои из жизни — с фронта, из трудовых лагерей, от машин. Так что же, бояться критики? Дайте десяти критикам написать в десяти газетах об одной и той же вещи, и вы решите, что каждый из них писал о чем-то другом. Критика — самовыражение неудачников. Как они травили Вебера! Или «Кармен» великого Бизе? Критики сдохли и забыты, а Бизе жив! Именно всяческие критики и толкователи придумали бредовую идею о том, что Иисус — еврей! Иисус — сын римского легионера! Мать его могла — да и то с большими натяжками — быть еврейкой. Какой же Иисус еврей, когда он всю жизнь боролся против материализма?! А материализм — это евреи и только евреи. Они все сотканы из эгоизма! И этот эгоизм, въевшийся в их плоть и кровь, не позволяет им рисковать в борьбе за жизнь, они дают убивать себя, как кролики. Конец этой войны будет финалом еврейской нации. Между прочим, я заметил: ни в одной стране так плохо не играют Шекспира, как в Англии. Вам нравится кофе? Не крепок?
— Кофе прекрасен, — ответил Борман.
— Коммунизм — материализованное евреями христианство. Это поймут все в мире, но как бы не было поздно. Между прочим, я совершенно не могу читать «Фолькише беобахтер», Розенберг калечит язык. Скоро придется писать: «Фолькише беобахтер балтийского издания». Нельзя так засорять язык грязными словами весьма сомнительного происхождения. Розенберг воспитывался в Латвии, а латыши — это свинская нация, которую использовали большевики как хотели и когда хотели.
— Я передам Розенбергу, мой фюрер...
— Не надо. Он очень обидчив. Зачем обижать его? Надо найти какой-то иной способ тактично помочь ему. Но помочь надо, хотя бог помогает только тем, кто сам помогает себе.
Гитлер долго смотрел в коричневую гущу, оставшуюся на дне чашки, вздохнул, плечи его опустились, кожу возле виска свело тиком. Он притронулся к виску указательным пальцем, испуганно отдернул руку, быстро посмотрел на Бормана — понял ли тот его испуг, снова вздохнул, потом вымученно улыбнулся и сказал:
— Пусть подберут какой-нибудь хороший фильм. Очень хочется посмотреть хороший веселый фильм.
Он поднялся, и Борман почувствовал, как у него екнуло сердце: Гитлер был сгорбленный, нога волочилась, правая рука тряслась, а на лице замерла виноватая, жалкая улыбка.
— Между прочим, — сказал Гитлер. — Заукель как-то рассказывал мне занятную историю... Большинство русских девиц, которых привозили в Германию на работу, при медицинском осмотре оказывались невинными. Одна из форм варварства — хранить невинность. Это же так плохо сказывается на нервной системе... Ну хорошо... Хорошо... Итак, фильм...

Вихрь держал оборону два часа. Он был ранен в грудь, в живот и в обе ноги. Аня лежала рядом с ним без сознания, лицо белое-белое, спокойное, без единой морщинки, очень спокойное и красивое. Седой катался по снегу, и вокруг него было красно: осколком мины ему оторвало руку у самого плеча. Тромпчинскому осколком выбило глаз. Остальные все были убиты, а эсэсовцы наседали со всех сторон. Вихрь понимал, что ему не удержаться, потому что снег уже казался ему розовым; нет, не розовым, а черным; нет, не черным, он казался ему песчаной отмелью на Оке; нет, он казался ему снегом, белым, колючим снегом, и он снова стрелял и стрелял — короткими, точными очередями. А потом короткий толчок в шею — и он перестал видеть и чувствовать. И перестал стрелять.
Но в это время эсэсовцы обратились в бегство — по шоссе неслись русские танки.

Председатель имперского суда вошел в зал со свитой — в черных мантиях, черные четырехугольные шапочки, имперская эмблема на груди. Все поднялись. Трауб встать не мог: его подняли под руки два полицейских.
— Хайль Гитлер! — крикнул председатель.
Голос его был гулок, изо рта вылетело облачко белого пара: в народном суде Третьего рейха перестали топить.
— За измену родине, за передачу врагу секретных планов командования Трауб приговаривается к смертной казни.

Шестнадцатого апреля 1945 года Трауб был гильотинирован.

В Праге моросил дождь. Влтава возле Карлова моста пенилась, зло кричали чайки, метались над водой, присаживались на мгновение и снова взмывали в низкое, серое, взлохмаченное небо.
Коля сидел в номере у Берга и слушал радио. Говорила Москва. Сквозь треск и писк шел сюда голос Родины. Коля то и дело подбегал к двери: слушал шаги, не идет ли кто по коридору. Берг жил в гостинице вместе с офицерами СД и гестапо. Здесь Москву никто не слушал, считая это непатриотичным.
Возвращаясь от двери к приемнику, Коля замер, потому что явственно услыхал Левитана.
— За образцовое выполнение заданий командования в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом отвагу и мужество майор Леонов Андрей Федорович и младший лейтенант Лебедева Евгения Сергеевна награждены орденом Ленина посмертно...
Коля шел по вечерней Праге. В лицо ему бил ветер с дождем. Дождь был теплый, весенний и казался Коле соленым, как морские брызги. По городу ползли танки, и через приемники передавали нацистские марши. Бравурная музыка грохотала в пустом городе: наступил комендантский час, пражанам на улицы выходить запрещалось.
Возле гостиницы «Адлон» Коля остановился и начал сосредоточенно прочитывать объявления командования, наклеенные на шершавую серую стену. Он сейчас не видел ни стены, ни приказов, он сейчас вообще ничего не видел и не слышал, кроме одного последнего слова — «посмертно». Он еще как-то не мог до конца понять это слово, он не мог представить Вихря и Анюту убитыми; он был скован одной мыслью и поэтому не сразу увидел офицера СД, который прохаживался возле входа в офицерский отель, зажав в руке два кулечка с жареной, хрустящей картошкой. Офицер СД остановился возле Коли и спросил:
— У вас нет с собой зажигалки? В моей бензин кончился...
Коля обернулся, козырнул офицеру и протянул ему зажигалку. Тот прикурил, глубоко затянулся и сказал:
— В Праге все дождь, дождь... Когда же солнце?
Коля медленно ответил словами своего отзыва:
— Рано или поздно погода улучшится... Я верю, что скоро будет солнце...
Офицер в форме СД чуть улыбнулся и протянул Коле зажигалку.
— Спасибо, — сказал он, — вы меня выручили... Я только-только прилетел сюда, совсем не знаю города. Может быть, вы согласитесь стать моим гидом на сегодняшний вечер?
— Почту за честь, группенфюрер, — ответил Коля, и они медленно пошли по ночной Праге.
По-прежнему лил дождь. Танковая колонна прошла. Было тихо. Шаги гулко ударялись в напряженные и настороженные спины домов.
— Завтра в это же время, — тихо сказал офицер в форме СД, — возле Карлова моста вас будут ждать три человека из подполья. Пароль наш. Отзыв тот же...

Прага — Берлин — Краков
1964–1965